— Надо же! Половину отмахал! Поди, работничек, магарыч потребуешь?
— А ты как думала?! — подыграл я ее шутке.
— Не получишь! Иди отмывайся. Самовар поставлю, будем чаевничать.
— В вишнях? — не унимался я.
— В вишнях?.. А что? Идея!
— Я столик туда отнесу.
В предчувствии перемен, рожденных в нас тревожными годами, мы прятались за прежние отношения, пытались продолжить детские игры, но уже понимали, конечно, насколько они теперь если не опасны, то нелепы. Зойка вдруг раздумала ставить самовар, а согрела на керосинке чайник. Я забыл про столик в вишнях.
Дуя на кипяток, мы сидели молча по разные стороны стола на террасе. Зойка изредка на меня задумчиво взглядывала, а только я нехитрой снедью подкрепился, усмехнулась и, вынув из кармана незапечатанный конверт, протянула мне:
— Магарыч! За подвиг!
В конверте на мое имя и с обратным адресом «комитет комсомола» лежала типографской работы листовка. Взгляд так и пристыл к отпечатанному красным двустишию:
Это были слегка переиначенные Олеговы стихи, которые недавно показала мне Топоркова, под ними я извещался (моя фамилия была вписана), что «в целях проверки сплоченности и боеспособности заводского комсомольского актива» мне надлежит «подготовить походное снаряжение и, имея при себе ложку, котелок или кружку», явиться — час и день были означены — к памятнику Героям двух революций перед заводоуправлением».
— Проникся? Готов?
Зойкины глаза не столько следили за мной, сколько, показалось, на моем лице отдыхали — чуть усталые и размягченные. И я, сразу забыв о странной повестке, обрадовался этому взгляду:
— А ты?
— Я, Васечка, в этот поход назначена начальницей сандружины, — не меняя взгляда, совсем по-свойски сказала она. — А эти повестки сегодня помогала в комитете надписывать — на восемьсот человек.
— С тобой — всегда готов! — храбро, по-пионерски воскликнул я.
Она даже не улыбнулась, только взгляд ее слегка от меня отстранился.
— Серьезное дело затеяли — вроде смотра сил. Во-первых, проверят, кто как откликнется, на кого потом и в других делах опереться можно. А главное, как Володька сказал, чтоб был этот поход для всех интересным, праздником, поднимал настроение, дух, чтоб почаще хотелось собираться вместе, узнавать друг друга.
— Володька?! Елагин?!
— Да. Его Борис Садков привел в комитет. Помнишь Садкова, баяниста из вашего джаза, — длинный такой?.. Он тебя хорошо помнит.
— Еще бы! — усмехнулся я. — Целый год баян за ним таскал!
— Олег как в комитете появился, сразу стал искать по заводу бывших старшеклассников из вашей школы, сказал, закваска у них должна быть хорошая, забористая. И они сразу к нему в комитет потянулись, помнят его по всяким делам да затеям. И у них там как клуб свой по вечерам собирается. Вот они этот поход Олегу и подсказали. А Володька сегодня целую программу для него предложил. Интересно!
— Олег и стихов своих не пожалел? — Я взглянул на повестку.
— Да. Ему напомнили, по заводской газете. А эти строчки, как лозунг, повесили в комитете. И первую сатирическую газету выпустили — о нерадивых комсоргах. Совсем как у вас в школе…
— М-да…
Зойка вновь словно бы положила на мое лицо свой отдыхающий взгляд, но потом вдруг отвела глаза в сторону, чуть вскинула голову, будто к чему-то прислушиваясь, и медленно проговорила:
— Я вот о чем, Вася, хотела тебе сказать… Ты, как я вчера поняла, был вроде в обиде, что обрывалась наша переписка. А я тогда… Я, Вася… Я чуть не умерла…
Зойку будто ветром унесло из террасы в дом, но я не успел еще опомниться от ее слов, как она снова возникла передо мной — руки за спиной, взгляд как замороженный.
— Ладно! — сказала решительно. — Олег еще ничего не знает, а тебе расскажу. Так будет лучше!
На столе оказались две небольшие фотографии — солдата, совсем еще юного, и капитана, примерно моих лет. Я хотел перевернуть их, взглянуть на надписи, но Зойка, вспыхнув, прижала мои руки к столу:
— Не надо, Вася! Это лишь для меня! — И вдруг предложила: — Посидим на крылечке… Душно здесь стало…
Известняковая дорожка расстелилась от крылечка к калитке. И я долго не в силах был поднять взгляд от этих крупных, ровно уложенных камней, с годами вросших в землю. Мне ничего бы не стоило вспомнить историю любого из них — как мы втроем, Зойка, Олег и я, лазали по каменным развалам у реки и искали там эти тяжелые, широкие плиты, а потом или одни, или с оравой ребят втаскивали их наверх, к крыльцу, где тетя Вера шумно хлопотала о том, куда какую лучше уложить, чтобы было поровней, пошире, и Ивану Сергеевичу, с его-то деревянной ногой, на этих камнях не споткнуться. Мог бы я отыскать среди них и плиту с целым кладбищем причудливых древних моллюсков — окаменелых свидетелей морских волн, когда-то гулявших над нашими местами.
