— Математика — моя страсть, — ответил он меланхолично, но с той же странной улыбкой на сухом костистом лице.
Как орехи щелкал, решал их школьные задачки, а когда затруднялась Зойка в переводе с немецкого, подсказывал как из словаря и наизусть прочитал ей на немецком гейневскую «Лореляй» и шиллеровскую «Девушку с чужбины». Откуда такие познания, объяснять не стал.
Он вообще избегал рассказов о себе. И писем никогда писать не просил. А Зойка, зная, что разговаривать с иными ранеными можно только на отвлеченные темы, расспросами его и не мучила. Зато стало потребностью самой ему все рассказывать — и не только о школе или о себе с мамой, но и о Владике с Олегом, а иногда даже и обо мне, читать ему письма, которые получала.
Это даже доставляло ей удовольствие. Капитан же говорил мало, но по лицу его, по добрым, печальным глазам и даже по вечной его улыбке, застывшей только на первый взгляд, она угадывала, что все Зойкино ему интересно и близко. И — как оказалось, даже необходимо, и больше того — дорого!
Когда Зойка простудилась и с неделю не была у него, капитан попросил госпитального политрука узнать, в чем дело, а к нему, кроме Зойки и медперсонала, никого больше не присылать. Ее же встретил с заметной радостью в обычно меланхоличном голосе:
— Как там с Олегом? Как с Владиком? А Вася не прислал новенький анекдотец?
К нему, капитану, не думая зачем, она и примчалась в тот страшный для нее день. Упала головой на его твердую загипсованную грудь и разрыдалась, успев сказать:
— Владика больше нет!
Он долго молча гладил ее голову, плечи, выплакаться не мешал, а потом вдруг хрипло сказал:
— Это еще не самое страшное!..
Зойка так и отшатнулась — как мертвеца услышала. И слезы пропали. А он говорит: «Жить иногда страшнее, чем умереть». И достает из-под подушки кожаное портмоне:
— Открой, достань фотографию девушки и прочти, что на обороте написано…
— Я стала, Вася, читать, — прорвался ко мне живой Зойкин голос, — и снова слезы на глаза… Лицо у девушки красивое, гордое, а слова нежные, клятвенные… Ну… Ну… — Она преодолела спазм. — Владик мне такие же на память оставил. Вот… А капитан спрашивает: «Прочла? — и говорит: — Мы обменялись с ней фотографиями, когда я на фронт уезжал. И сразу связь между нами прервалась — наш райцентр захватили фашисты. Думал, в армию она ушла медсестрой или в госпиталь, а может, эвакуировалась и где-нибудь работает или в институте учится. Куда ни заносило меня, за каждой девушкой, на нее похожей, кидался вдогонку: не она ли?.. А ее… Ее уже не было в живых… Фашисты собаками ее затравили…»
Подробностей капитан не знал. Выяснил только, что в село девушка пробралась из леса, от партизан, возможно, для разведки или просто соскучилась по матери, потому что на ночь укрылась в родительском доме. Наверное, понадеялась, что на окраину села фашисты не заглянут или что успеет в случае опасности скрыться: за домом начинался заросший кустами овраг и тянулся до самого леса. И может, скрылась бы партизанка, не явись за ней кем-то предупрежденные фашисты с целой сворой огромных собак. Они кинулись по следу, и наутро у леса жители нашли до ужаса обезображенный труп беглянки. Там, на месте гибели, ее и похоронили.
Капитан мог бы, наверно, и побольше разузнать о девушке, он, как только их райцентр освободили, побывал там, если бы не то, о чем он сказал Зойке глухо и обреченно:
— У тебя прекрасное право всю жизнь гордиться Владиком, оплакивать его. А я был не вправе даже взглянуть на ее могилу…
— Почему?! — не выдержал я, впервые за весь рассказ подняв глаза на Зойку.
— Почему? — как эхо повторила она и, прикрыв на миг глаза, с силой провела ладошкой по лицу. — Тут и начинается самое страшное, — прошептала чуть слышно. — Нет… Не могу больше… Да и, наверное, не должна рассказывать… Может, этого нельзя никому знать… — Она поднялась на террасу и вдруг обернулась: — Мама твоя идет. Видно, за тобой…
Я думал, Зойка пошутила, чтобы отвлечь мое внимание, избавиться от расспросов. Но, взглянув на улицу, увидел нашу распахнутую настежь калитку, чего отродясь не бывало, и мать. Втянув в плечи голову, она шла до странности прямо и не спускала с меня мрачного взгляда. Как слепая, она ткнулась грудью в калитку Пролеткиных, но за нее не шагнула.
— Мать пришла, Василий… — известила сурово, торжественно.
Я сидел как парализованный от Зойкиных откровений, когда от калитки вновь донеслось:
— Мог бы и подойти… Мог бы и на своем крылечке с Зойкой посидеть, не позорить меня…
Я опустил голову — за спиной матери, почуяв неладное, собирались соседки.
— Чего ты, Ленка, к ним пристаешь? — вмешалась одна. — Люди молодые, у них свои разговоры.
— Парень войну отслужил. Пусть отдохнет, как душа просит, — подала голос другая.
— Да он и не бездельничает! — заметила третья. — Крышу красил полдня.
— А дома-то у тебя чего ему делать, Ленка? — В голосах женщин зазвучала насмешка. — Сундуки твои двигать? Или богу молиться? — А потом — и презрение: — Пропади он пропадом, такой дом!
Женщины, кажется, только и ждали сигнала, чтобы выплеснуть накипевшее за долгие годы.
