— Мужа-то на нет свела! — раздалось из растущей толпы. — Теперь за парня берешься?
— Не слушай ее, Васька! Живи по-своему! Она себя на три века обеспечила!
— Сова!
— Попадья!
Глаза матери закрылись, лоб наморщился.
— Василий, ты слышишь? Твою мать оскорбляют…
А я все сидел как немой.
— Смотри-ка, оскорбили ее! Да тебя в тюрьме сгноить мало!
— Как, бабоньки, ни прохожу мимо дома ее, так грех на душе — думаю: плеснуть керосину и…
Женщины галдели наперебой — мстили матери за презрение к их нелегкой жизни, за мужа, за ее на десять засовов закрытые двери и завешенные окна.
И тут мать стала заваливаться в сторону. Успев схватиться за рейки палисадника, она медленно сползла на колени.
— Господи! — белая рука ее взметнулась для креста и вдруг рванула с головы платок, взбила еще густые, почти без седины, но слежавшиеся волосы. — Господи! За что ж вы меня ненавидите? Что ль я — поганая? Или у вас воровала? — Тяжело дыша, она поднялась на ноги. — Что вы за люди? Чего вам надо? Да как же мне жить? Да зачем я себе? Таращусь в окно, а сын не идет. Васятка! — Она рванула воротник своей вечной телогрейки. — Не верь ты им! Я зла не делаю! И не могла я с отцом ехать… Дом всю жизнь наживали!.. Да зачем он теперь мне одной? Возьмите его! Все возьмите! Все!
Она протянула к женщинам руки и, раскинув их, грохнулась оземь. Я бросился к ней. Меня оттеснили.
— Кофту ей расстегните, кофту… — захлопотали женщины.
— Ох, уж эта чертова телогрейка! Сорвите ее!..
Мать, вся посинев, странно мычала, клацала зубами. И тогда со стаканом воды и аптечкой в руках кольцо женщин прорвала Зойка, опустилась перед матерью и, будто урок повторяя, негромко заговорила:
— Сначала нашатырю понюхаем… Так… Теперь валерьянки… отлейте-ка кто-нибудь воды из стакана, я накапаю… Так…
Когда мать, еще не открывая глаз, притихла, Зойка, отыскав пульс, подержала ее руку, поднялась и погладила меня по щеке:
— Не волнуйся, Вася. Все обойдется. Нервный припадок — с кем не бывало? — Но к женщинам повернулась деловитой. — Бегите кто-нибудь к «бетонникам» за врачом. Надо и сердце проверить, и давление. Давайте-ка перенесем ее на кровать…
Впервые в нашем доме теснился народ. К нам рвались как в бывшую запретную зону. Подоспевший врач — он нередко заменял еще малодоступную «Скорую помощь», — попросил всех выйти. Зойка сразу вытеснила женщин за дверь:
— Покой ей нужен, покой… Понимаете?
— Окна открыть! — приказал врач.
Зойка поглядела сначала на двойные рамы, потом на меня. Я попробовал раму потрясти. Она не поддавалась. В горячке я мог бы высадить ее силой или перебить стекла, но Зойка подала мне кухонный нож.
— Гвозди отогни… Спокойно, Вася. Все будет хорошо.
Я вытащил рамы, распахнул настежь окна.
— Теперь иди в сад. Понадобишься — кликнем.
Зойка легонько подтолкнула меня в спину и проводила через темные сени, но на крылечке мы поневоле задержались. Длинный черный лимузин бесшумно прокатился по мураве и замер перед нашей калиткой. Хлопнули дверцы, послышались чьи-то голоса.
— «Скорая», что ли? — удивилась Зойка. — Но ее не вызывали…
— Васятку спрашивают! — донеслось с улицы. — Говорят, от директора завода…
— От директора?! — Зойка соскочила с крылечка.
У машины, уже облепленной ребятней, красовался, привалясь к радиатору, Аркадий Хаперский. Он улыбнулся Зойке и, протянув руку, шагнул ко мне.
— Хватит праздновать, ас! Пора выполнять обещания. Прохоров ждет. Директор!
— Не могу! — Я взглядом попросил у Зойки выручки.
— Можешь, Вася! Можешь! — загорелась она. — Езжай! Без тебя управимся.
— Ты, Зоинька, всегда бальзам на душу. — Хаперский словно к ручке ее вознамерился приложиться, но его отвлекли ребятишки, готовые, кажется, забраться и на гладкую спину машины. — По частям растащат… Мы, Вася, подождем тебя на углу, а ты переодевайся и дуй туда… Привет очаровательной медицине! — Садясь в машину, Хаперский помахал Зойке.
Она подтолкнула меня к дому.
— Собирайся! За мать не тревожься. Я с ней побуду.
Когда я подошел к углу, директорская машина уже была там. Аркадий распахнул заднюю дверцу.
— Рули, Боря, на наше местечко, — уже другим, скучноватым голосом сказал он шоферу.
Машина зло фыркнула, всполошив стайку кур, и рванулась вперед. Я вжался в мягкие подушки и в этой сильной, просторной машине почувствовал себя лишним. Хаперский же, по-хозяйски отвалясь к подлокотнику, сидел свободно и, глядя за окошко, будто скучал. Потом круто обернулся ко мне, отрывисто спросил:
— В газету хочешь?
— Куда?! — Мне показалось, ослышался.
— В городскую газету могу устроить, — снисходительно пояснил Аркадий. — Туда прислали редактором стоящего журналиста. Мы подружились.
Пока я переваривал эти слова, Аркадий рассмеялся:
