— О почине? — Директор добродушно усмехнулся. — Любите вы, газетчики, придумывать почины. А что Прохорова малость пропесочили — молодцы! Давно пора! Отяжелел он, заматерел чересчур. А у меня громких починов нет. Но могу рассказать, как мы в два раза сократили срок ремонта двигателей. И с людьми интересными познакомлю. Приходи на завод завтра. Часам к десяти… А сегодня у меня еще бюллетень и — видишь? — он опять показал за спину, — аврал!
Он проводил меня к калитке своего коттеджа, неспешно добавил:
— Только людей мне не порть. А то вы из всех одного выдернете — и на щит. Будто рядом с ним никого нет и никогда не было — пустое пространство. А на производстве успех одного без других невозможен. Так?
Я кивнул, на лету подхватив его мысль — она сражалась с Хаперским! — и решил поярче подчеркнуть ее в будущей статье.
Мне бы не заглядывать наутро в редакцию, а прямо отправиться к тому симпатичному директору, но я рано проснулся и, не находя других занятий, вздумал проведать своих новых коллег. А меня, оказалось, уже поджидал Оборотов. Рассеянно выслушав мой сумбурный рассказ об удаче с директором, редактор разложил на столе свежую центральную газету. Я обомлел. С ее полосы мне обаятельно улыбался мастерски сфотографированный Аркадий Хаперский.
— Видал? Читал? — Оборотов обвел красным карандашом и без того броские строчки. — «Инженер вскрывает резервы. Репортаж из министерства». Классически подано? И материал, что называется, густой, без туфты. Даже Прохорова ущипнули за консерватизм. Вот так! — Редактор отложил газету в сторону. — А мы зеваем! Мне уже нахлобучка была от первого! Из дома вытащили: в центральной газете портреты наших передовиков помещают, а мы не мычим, не телимся! Садись!
И редактор мелкими шажками закружился по кабинету.
— Значит, так… Завтра заводской партактив. Кстати, вот тебе приглашение, будешь писать отчет. Но соль пока не в том. Есть шикарная идея! В зале на стульях разложить нашу газету — целиком о заводе! В центре, с портретом, на три полные колонки — сочный очерк о Хаперском. Времени на подготовку кот наплакал. Но тебе и карты в руки! Ты с Хаперским с пеленок знаком!
— Мне? О Хаперском? — Я вскочил. — Ни за что! Понимаете?..
— Клади удостоверение!
Хаперский во все глаза смотрел на меня с газетного листа.
— Нет! — Я прижал рукой карман с корреспондентской книжечкой. — Не могу!
— Тогда не перебивай!.. Хаперский вчера вернулся, а на днях насовсем уедет в Москву. Его, наверно в пику Прохорову, замминистра берет к себе — референтом. Квартиру сулят московскую. В общем, Хаперский устроился как бог… — Оборотов лизнул пересохшие губы, прямо из графина глотнул воды. — Он мне звонил, а сейчас у Чечулиных. Там его и перехвати. Построй очерк на том, как и от чего Аркадий шел к своему проекту…
— Но он его украл! — вырвалось у меня.
— Украл?! — Оборотов опустился на стул, глаза его будто примерзли к очкам. — Есть доказательства?
— У меня? Доказательства?.. Н-не знаю…
— Впрочем, есть или нет — какая разница? Что теперь сделаешь? — Оборотов приподнял центральную газету. — На гарнирчик, чтоб очерк не был сухим, подай какой-нибудь эпизод — школьный или военный…
«Но он же трус!» — чуть не крикнул я, тут же услышав встречный вопрос: «Есть доказательства?»
Крыть было нечем. Я промолчал. А редактор, обойдя свой широкий стол, нажал на мое плечо костистой рукой.
— Считай, это первое тебе серьезное поручение, и лишь от тебя зависит, чтоб оно не стало последним. Конечно, не фунт изюма — выдать очерк за день. Но, кроме тебя, поручить некому.
Я вышел от Оборотова, уже не думая о Хаперском. Что-то сдвинулось во мне. Так, ныряя к земле сквозь непроницаемую облачность, теряешь из виду и небо и землю и будто слепнешь в сырой ватной мгле. Но выручают приборы — бесстрастные, точные, или включается спасительный автопилот. Вот, кажется, подобный «автопилот» и взял меня под опеку. И я подчинился ему, подсознательному стражу моих поступков.
И этот мой автопилот повел меня прямо к Чечулиным — без колебаний, механически. Знакомая арка, скользкая крышка гидранта, скрипучая лестница — приметы верного курса. За дверью Чечулиных громко смеялись. Я постучался. Открыла Ира и на этот раз не позвала мать. Только отступила на шаг и, склонив к плечу голову, осмотрела меня сквозь прищуренные веки, как нелепый посторонний предмет. В платье вишневого цвета, с модной прической, она стала еще красивее. Но голос прозвучал грубовато, как у Олимпиады:
— Зачем ты явился? Не будь мальчишкой.
Мой автопилот не ведал ни преград, ни стыда — с расчетом, чтобы слышали все, я громко сказал:
— Мне нужен Хаперский. Он здесь?
— Василий? — из комнаты, будто караулил, тотчас вышел Аркадий. — Быстро ты, однако!
Он заметно осунулся — видно, крепко выложился ради своей аферы, но все, начиная с ботинок, костюма, сорочки ослепительной белизны до дежурной улыбки на обостренном лице, было новеньким как с иголочки.
