Была в нашем городе улица, известная старожилам как Дворянский конец. Ни присутственных мест, ни купеческих лавок или трактиров на ней испокон веков не водилось. На этом «конце», закрытом от ветров с реки древней кремлевской стеной, ставили особняки дворяне. Кто победней — одноэтажный, но с мезонинами и на подклетях, а кто и на столичный лад — о двух этажах, с колоннами, портиками и лепниной.
Вековые липы кронами смыкались над улицей, баюкали сонную тишину. Хлопотливому смертному зачем сюда соваться? В разбитом на месте пожарища скверике с мраморной грацией посередине вечерами прогуливалась знать, а всех прочих еще от угла спроваживал полицейский.
Была и дворянская баня — подарок хозяев завода. Ее пристроили к длинной, как сумрачный сарай, бане для рабочих и использовали тот же заводской пар, но от досужих глаз отгородили забором. Старики и поныне величают эту баню дворянской, а в мое мальчишество она иначе и не звалась и стала женским отделением, а раз в неделю, когда прекрасному полу, во избежание очереди, отдавали большую баню, служила и нам, мужчинам. Мы с Олегом норовили париться именно в этот день. В «дворянской» не было раздолья, как в рабочей, но зато легче дышалось, не болела душа, что останешься голым: белье тут запиралось в персональные ящички. Да и шлепать босяком приятнее не по шершавому цементу, а по теплым ласковым плиткам, в сиянии стен из белого изразца, разноцветных стеклышек в окнах.
Было в городе, а точнее, на заставе, с которой над пустырями и оврагами виднелись заводские трубы, и дворянское кладбище. За его каменной оградой место для могилы стоило, утверждают, дороже средней избы. После революции кладбище стало общедоступным, но скоро оказалось переполненным и было прикрыто. Лет сорок пребывало оно в запустении, пока не сгинули те, кто горевал на старых могилах, пока не свалились кресты, не растащили памятники. Кладбище, по слухам, предназначали под парк, но им не очень-то верили: кто станет разгуливать над прахом предков?
А время распорядилось по-своему. Старое кладбище вознесло на себе мемориал горожанам, павшим в войне с фашизмом, — двенадцать тысяч имен на века высечены в граните. От старой кладбищенской стены сохранили только кусок, о камни которого в тысяча девятьсот пятом году плющились пули царских карателей, — тут полегли первые большевики завода.
По соседству с прежним дворянским кладбищем в одну далекую ночь и заступил на пост у оружейного склада новобранец запасного полка Иван Пролеткин.
Было бесснежно, и свинцовое небо, нависнув над мерзлой землей, подхлестывало ярый ноябрьский ветер. Все тонуло во мраке — и кладбище, и поля за трактом, ведущим из города к заводу. Похожий на крышку гроба верх врытого в землю склада терялся из виду в двух шагах. Только завод в этой адской тьме выдавал себя то багровыми отсветами над чугункой и сталелитейкой, то всполошными вскриками «кукушек» — маневровых паровозиков на заводском дворе.
У оружейного склада, поста особой важности, часовые менялись прежде через два часа. Когда же царь был низложен, но еще властвовали временные министры-капиталисты, порядок не соблюдался — шла изнуряющая, нескончаемо длинная «германская» война.
Молодой офицер, караульный начальник, по уговору с солдатами подался на ночь к хлебосольной подружке. Постов в гарнизоне никто не проверял, и караульные на свой страх и риск столковались стоять по четыре часа кряду, чтобы спать беспробудно по восемь, а потом Иван подрядился отстоять и всю ночь, — дескать, днем уйдет в город поискать еды, курева и нафталина — о нем как верном средстве от вшей уже третий день после митинга толковали в казармах солдаты. А заодно и о большевике, ради которого митинг и собирался.
— И сам-то он глядеть не на что — шляпа одна да бороденка трясется, — восторженно заливался какой-то солдат. — Студент, что ли? Да нет — вроде в летах… А тонкий — прямо тростинка…
— Шило! — поправили из дальнего угла.
— Веретено, — вставили из другого.
— Рашпиль! — аукнулось в третьем.
— В о-во! — подхватил рассказчик. — Верно! Рашпиль! Как он офицеров-то деранул! Сразу притихли!..
Тем поначалу и пленил солдат невзрачный на вид большевик, что на митинге отбрил толпившихся за его спиной офицеров.
Они калякали между собой по-французски, а он прислушался да и шарахнул по ним тем же наречием.
— Большевиков поносят, — перевел солдатам. — Говорят, продажные шкуры, немцам служат, родиной не дорожат — словом, все, что льют на нас наемные буржуйские газетенки. Но кому же служат сами господа офицеры, если подлой своей клеветой брызжут не по-русски?!
И пошел чесать правду-матку — вытянулся в струнку, глазищи сверкают, а голос — откуда берется? — все противу верхов, противу верхов!..
— Чего там говорить? — сходились солдаты во мнении. — Голова! Таких бы рашпилей поболе — и всем министрам крышка!
После митинга его битый час не отпускали. Какой-то бедолага-окопник, попавший в полк из госпиталя, и брякни:
