— Ты все про войну, про буржуев… Тут не сразу допрешь… А ты о простом окажи: как вшу побороть? На наших тюфяках, поди, с мильен солдатиков переспали, и каждый хоть по одной насекомой в подарочек оставил. Так как же с ими воевать, ежели ни баня, ни санпропускник их не берет?
— Пока вот так!.. — «Рашпиль» и тут не растерялся: выдернул из-за пазухи похожий на ладанку мешочек нафталина. — Один тут, другой — промеж лопаток… А буржуев наладим из Временного правительства — и вшей переведем. Начисто!
Иван на митинг не ходил и даже от россказней о большевике укрылся бы, если мог. В сердце сразу стукнуло, что это тот самый Першин, роковой для него человек. Из-за него и угодил Иван в полк — из жизни заводской, ему милой, в солдатскую. Ни думать, ни слышать об этом большевике не хотел. Только вновь взыграла жалость к самому себе, какая бывает, наверно, даже у псов, выкинутых из обжитой конуры в бесприютность.
Тоска эта и подтолкнула Ивана сначала напроситься часовым в караул, а потом погнала его из теплой караулки в ночь — на мороз и ветер. О нафталине он обмолвился, заступая на пост, для отвода глаз. В город наутро не собирался и где достать злополучный порошок ни сном ни духом не ведал. Он только хотел укрыться от своих невеселых дум, от разговоров о перешедшем ему дорогу большевике. Но разве можно укрыться от себя самого?
Иван не помнил ни матери, ни отца. От людей узнал, что отец его был вором. Не бандитом с большой дороги или злым погромщиком, а так, нечистым на руку, как и все в их роду, продувным воришкой Серегой Пролеткиным, который все, что плохо лежало, прибирал к рукам, а когда красть было нечего, то, вещали злые языки, швырял на землю шапку и воровски к ней подкрадывался.
А ладный был парень, красивый. И работать, коли охота найдет, ловкач. Коня запряжет — загляденье. Косу в момент отобьет и стог смечет — все бури перестоит. Искал бы уж Серега и жену себе под стать — разбитную да ушлую, а он выбрал — честнее не сыскать — старшую дочь Синицыных.
Ничем ее семья от прочих не отличалась, а только садом, взращенным на тамошних песках, да еще, пожалуй, особой сноровкой в корзиночном ремесле, которым испокон веков промышляла деревня. Но если все — от нужды, то Синицыны — вроде бы в удовольствие. Что ни вечер, из дома их разносились песни. Разделывают лозы всей девичьей оравой — одного лишь сына родила мать, да и тот ушел на завод! — и распевают. Так вот, эти песни играли, казалось, на милом лице Вареньки, и ими переливался голос. А свежесть лица ее происходила не иначе как от антоновских яблок. Они в их семье шли за хлеб и за мясо. А отец, помимо прочего, и перевоз через речку держал. Толковый мужик, хозяйственный. Сватам Сереги наотрез отказал:
— Я не рехнулся — за жулика дочь отдавать. Серега все до последней дерюжки сворует…
Только не помог себе, а навредил. Что ни день — у Синицыных переполох. То косы исчезнут, то сбруя, а когда умыкнули и лодку, на которой Синицыны перевозили людей, плавали за ивняком для корзин или ставить верши, отец вилы в руки — и к дому Сереги. Тот, видно, только его и дожидался.
— А ты докажи, — осклабился. — Не пойман — не вор, всему миру известно.
И что ни гулянка — мелким бесом вокруг Вареньки вился:
— Не пойдешь в жены, избу по бревнышку разнесу. Мне все едино каюк. А то украду и тебя. Кто отыщет?
Не выдержала Варя, стало жалко родню, попросила отца:
— Отдай за Серегу. Чего ж всем страдать? Авось не пропаду!..
Перед свадьбой Сергей и лодку вернул, и все, что припрятал. Объявил тестю:
— Теперь спи спокойно.
А на свадьбе и гостей умаслил:
— Ржавого гвоздя у вас без спроса не вытащу.
Держался всю осень и зиму, а весной, ближе к лету, вышла Варя поутру во двор и ахнула: Серега новую сорокаведерную кадку водой заливает. Кадка крашеная, дубовой клепки, а обручи — как скаты на колесах.
— Хороша? — растянул рот до ушей Серега.
— Откуда? — только и сумела вымолвить она.
— Ты же говорила осенью, яблоки не в чем мочить…
Схватилась Варя за голову, вскричала на всю деревню:
— Люди, люди!
Бросилась не на мужа, а на кадку. Откуда сила взялась? Опрокинула ее, весь двор затопила. И тут люди сбежались. Схватила Варя со стены кнут и на мужа:
— Вези, откуда взял! Вези сейчас же!
— Так я ж сказал: своих не трону…
— Вези!
Тут и мужики надвинулись:
— Вези, Серега, по-доброму!
— Не отвезешь — домой не являйся! — успела крикнуть вдогонку мужу Варя.
На этом жизнь ее молодая и кончилась. Взгромоздил Серега на телегу кадку и с гиком вылетел за ворота, а Варя охнула от боли, ножом полоснувшей по животу, скорчилась на ступеньках. Ее довели до кровати, уложили.
— Себя береги да дите…
— Зря Сережку прогнали, — чуть слышно сказала она. — Не видать его больше.
Это были последние ее слова. Под вечер, когда под окнами заржала лошадь, Варя приподнялась к окошку, дернулась, будто хотела вскочить, и покатилась на пол.
