Так что в ту пору задуматься мне о путях-дорогах не пришлось. Но когда мы расселись за новые парты в полупустом по сравнению с прежним классе, я вдруг почувствовал и неуют, и даже какую-то незащищенность от предстоящих напастей. Я обнажился, как островок на обмелевшей реке, стал на виду. И… себя застыдился.
Возможно, причиной тому был Олег. Чего бы иначе мне себя стыдиться? Учился я средне, но ровно, без натуги и срывов. Да и ни в чем другом белой вороной вроде бы не был. Беда, что с детства привык по каждому поводу много думать? Но кому, кроме меня, эта моя беда известна? Конечно, только Олегу!..
Да, все дело было в нем. Упав на землю, когда он в ту лунную ночь призвал меня подтвердить двуличность Ковригина, я продолжал неудержимо падать в навязчивых мыслях о том горьком вечере.
Прокляни меня Олег, как Ковригина, стань с камнем в руке и под нашими окнами, я б покаялся: «Да, я не такой, как ты! Я струсил, не смог встать рядом с тобой. Мне легче жить одному, наособицу, чем подводить тебя и твою, мне желанную, но недоступную правду… Оставь меня в покое…»
Таких покаянных речей я произнес тьму, пока однажды под вечер к нам резко и громко не постучался Олег. Он, глядя мне прямо в глаза, но бесстрастно, как в пустое пространство, не спеша прожевал яблоко, вытер руки о старые штаны.
— Чего не выходишь? — спросил, сплюнув застрявшую в зубах кожурку. — В скандал неохота лезть? — И усмехнулся. — Хватит пока скандалов… Вон Ковригины съезжать отсюда надумали. — Он кивнул на полуторку, подогнанную к избе. — Вроде бы на частную квартиру, а дом родственникам отдают. Кто говорит, застыдились людей, кто — свою выгоду держат: быстрее от завода жилье получат. Черт их разберет… Федор два раза к нам приходил, оправдывался, просил не шуметь. Может, дошло…
Он оглядел меня еще раз — пытливо, но очень спокойно.
— Грибы пошли… Айда с ночным пароходом? До зорьки как раз к грибным местам попадем.
Я с такой радостью схватился за этот спасательный круг, коим Олег и раньше, чуть упадет настроение, пользовался — «удерем куда-нибудь?» — что и он заулыбался, надавил мне рукой на плечо.
— Собирайся, чертушка!.. Сапоги приготовь. Там трава высокая — по росе пойдем…
От реки, полоща колени в холодной росе, мы долго шли лугом на предутренний призрачный серпик луны, потом нежились в хвойном тепле глухой лесной дороги, лезли чащей к почти пересохшему болоту, чтобы по кочкам, уже обнаженным, промозглой рассветной ранью перейти за него на взгорок, где белели березы, и упасть на хвою под одинокой могучей сосной в ожидании первых лучей уже близкого солнца.
— Ша! Тут все наше, торопиться некуда. Сюда мало кто забредает…
Олег словно уснул в своем сказочном царстве, чтобы вскоре, встряхнувшись, встать другим, и душой и телом преданным дикому лесу — со звериной сноровкой шнырять по кустам, будто нюхом отыскивать под прошлогодней листвой белоснежные с изнанки грузди.
Вот бы так и пожить в дальнем далеке от людей, в молчаливом азарте, со рвением добывать себе пищу, как когда-то наши волосатые предки, и чтоб не было дум, предгрозового нажима огромного неспокойного мира… Но усталый пароходик вновь подобрал нас с железного поплавка полузаброшенной пристаньки. И все пошло по-прежнему, с одной только разницей, что Олег стал молчалив и даже вроде бы скрытен. От ребят, от родных и знакомых, кроме Елагиных, отдалился. Да и к тем забегал лишь за книгами. На столе его Горький сменял Бальзака, Томас Мор — Гомера. Только стопка книг с этажерки отца всегда высилась перед ним особо: трехтомник «Ленин — Сталин», «Манифест Коммунистической партии», пожелтевшие брошюры с судебными отчетами о вредительстве на электростанциях.
Я часто видел эти книжки раскрытыми, но при мне Олег отодвигал их в сторону. Он сразу вставал, как только я втискивался в его комнатушку:
— Пошли погуляем?
Сбежит к реке — за камешки:
— Чей дальше пропрыгает?
Выйдем в сад, повиснет на турнике — старом ломе на двух врытых в землю столбах:
— Разомнемся?
И если просто бродим по городу, отвлекает мой взгляд от себя всем, что только попадет на глаза. Отвернется от дохлого пса: «Опять бездомных собак отстреливали… Чего сразу не уберут?» Кивнет на обливенную яблоньку за чужим забором: «Отрясти бы…» У всех объявлений и афиш постоит. Он стал спокойнее на вид и уже не проявлял охоты к былым увлечениям.
— Открыли водную станцию, — скажешь ему. — Там на греблю записывают.
— Э! Буза…
— Во Дворце шахматный турнир…
— Пусть…
Одни книги — запоем, без устали. И, что странно, — втихомолку, без комментариев. Но тем пуще приковывал меня. Не к книгам — я и сам к ним тянулся. К себе. К своему взгляду, который он нет-нет да пытливо бросит на меня из-под чуть насупленных бровей, да так, что не успеешь от него уклониться и ждешь, замирая, что за ним последует. А следовало почти одно: Олег так же внезапно, как на меня посмотрел, отвернется, фыркнет в сторону, скроется за похожим на вздох восклицанием:
— Эх, жизня!..
И все — понимай как хочешь.
