— Неважно… Только точно тебе говорю: если б ты за них взялся, за этих ребят, раскачались бы. Тебе верят, знаю…
— Эх, Володька! — Олег снова обхватил его за плечи. — Если б так! Я, конечно, помог бы… Но ведь тут не в атаку ходить на «бетонников»… Тут играть надо уметь. А я что? Для себя на мандолинке пиликаю…
— Но ты ноты знаешь, я помогу…
— Нет! — Олег замотал головой. — Не по мне это! Вот стишков я тебе накропаю — сколько надо, только ты не болтай, что мои: это ж так — чепуха, безделушки. А насчет оркестра — в школу пойдем, поговорим с директоршей. Она, по-моему, за эту идею схватится… — И Олег протянул Елагину руку. — Ну, бывай! Мы побежим: дома дел по горло, мать серчает.
Но Олег задержался в дверях — широко улыбнулся Володьке, взметнул руку лопаточкой:
— Пока! И за вальсы спасибо! Так в ушах и звенят!.. — А шагая по картофельным полям прямиком к нашей улице, вдруг воскликнул: — Интересно все-таки жить!.. Чую, скоро что-то случится… Что-то ждет и нас — чую!.. Пора уж! Не маленькие!
Олег ждал нового школьного года как никогда. Ждал и я, но с безотчетно растущей тревогой. Во-первых, нас стало вдвое меньше. Учителя, одноклассники как бы приблизились ко мне, ощущались отчетливее, как и те тревожные события, что надвигались на нас.
Мои слабости лучше всех вызнал Олег. Но он если и подтрунивал надо мной, то только наедине. А на людях даже прикрывал от возможных насмешек. Опаснее был Зажигин. Тот с глазу на глаз, наоборот, прикидывался милым, покладистым парнем, но стоило попасть с ним на люди, оборачивался бесцеремонным и злым насмешником. Его, по-моему, побаивались все. Для Зажигина и жизнь и школа были только спектаклем, где все перед ним разыгрывали роли. Все-то надо было Николаю проверить на зуб, на прочность, понасмешничать, особенно над тем, с чем соглашались все. Он и отца родного не щадил:
— ОРС, думаешь, что? — рассказывал о его службе. — Отдел рабочего снабжения? Как бы не так! Обсчитывай рабочих смелее! Батя мне врезал за эти слова и вообще полез в бутылку… Ладно! Я с ним спорить не стал: невыгодно — карманных грошей лишит.
И стоило дрогнуть или обозлиться, Зажигин забывал о всяких приличиях, беспощадно разил насмешкой любого. Толстые очки округляли, даже оглупляли его рыхловатое лицо, но зато, казалось, не только восполняли потерю зрения, но и награждали Зажигина редчайшим даром — заглядывать в чужие души. Все перед ним ходили как обнаженные. А толстогубый Зажигин улыбался и только из-за лени не всегда пользовался своим опасным преимуществом. Его лень вошла в поговорку. Он ходил сутулясь, свесив на грудь тяжелую голову, обремененную джунглями рыжеватых кудрей, загребая нечищеными ботинками пыль с дорог на полотнища широченных, всегда неглаженых брюк… Уроков он не учил, чутьем угадывал, когда возьмут проверять тетради или вызовут к доске. Тогда он наспех листал на перемене учебники или списывал у кого-нибудь задачи. Его выручала память. Феноменальная. На даты, на стихи, формулы. Прояви он прилежность, и быть Олегу с Хаперским, нашим отличникам, у него за спиной. Но прилежен был Николай лишь в лентяйстве и зубоскальстве.
Впрочем, к беспомощным перед его злым зубоскальством Зажигин, как правило, терял интерес, взирал на них даже жалостливо, скучными глазами. Так он смотрел на меня после первой легкой пристрелки.
— Санчо Панса — оруженосец доблестного Дон-Кихота, — как-то в отсутствие Олега заново представил он меня классу.
Я кое-как добрел до парты. Тогда он добавил злее и громче:
— Адъютант его величества Пролеткина, вечный спутник, презренный раб…
Я сел и отвернулся к стене, боясь, что выступят слезы.
— Живой труп! Чего остолбенел? Деревня! Графа Толстого читай! У него пьеса так называется. А в ней главный герой — кто? Ты! Протасов! — И он, к моему облегчению, все-таки махнул на меня рукой: — Эх, горе луковое… Того Федькой зовут…
Зато при появлении Хаперского Зажигина передергивало всегда:
— Аркадий!
— Да? — Хаперский попадался на мнимо деловой тон Зажигина.
— У тебя пятки сзади.
Хаперский терял свой лоск, каменел, нахмуренный:
— Глупые шутки. На большее не способен?
Когда был злым, Зажигин шел на большее.
— Хаперский!
— Да?
— А как Олег тебя сек по этой самой… забыл, как называется… Я не поднатчик, но…
Тогда Хаперский метал уничтожающий взгляд не на Зажигина, а на Олега. Тот слегка поеживался, но молчал. Зажигин тонко улавливал холодок между ними. Подтрунивать над Олегом он не рисковал, еще не подобрал к нему ключ или надеялся, что на хитрый прием Олег клюнет скорее. Но тот каким-то чудом сдерживался, из-за чего нетерпимость Зажигина к Хаперскому бурно вскипала.
Мы с Олегом по-прежнему не разлучались, но он, казалось, все дальше уплывал от меня в какой-то свой мир. И все чаще я оставался один на один не с ним, а с Зажигиным и с Хаперским, со всем тем неведомым, что пугало меня впереди.
Потому, едва закрылась за Дедом высокая дверь, я так и подобрался весь от приближения чуткого, словно слегка изумленного взгляда Елагиной, которым она не спеша, с улыбкой обводила наши поредевшие ряды.
