Я тянулся к Олегу, наверно, так же, как он недавно к своему отцу, — хотел или особой важности разговора, или просто понять себя через него. И мне даже слышался по утрам, едва поднимусь с постели, его такой же глуховатый, как у отца, голос: «А где же Василий?» И я с недоеденным куском хлеба в руках бежал через улицу, чтобы так же сдержанно и вроде бы недовольно, как отвечал Олег отцу, сказать одними глазами: «Тут я… Чего тебе надо?»
А он, Олег, наверно, и сам не знал, чего ему надо. Как раньше метался по городу в поисках чего-то, людьми не свершенного, так теперь тонул в мыслях, а может, в мечтах, настолько далеких от города, неопределенных, что и сказать о них трудно иначе, чем однажды вырвалось у него:
— Эх, позвал бы кто-нибудь!.. На такое дело, чтобы… — Он стиснул зубы, прижал к груди кулаки. — Чтобы выложиться до конца! — Потом сам же в насмешку над собой фыркнул, с деланной бесшабашностью огрел меня по спине: — Вот жизня-то! А? — И словно что-то посулил: — Ничего! Не журись, Васька!..
Вот в таком обостренном ожидании чего-то он и отправился однажды к Володьке. Правда, без особой охоты: просто не смог Елагину отказать. Тот прибежал к Олегу, как в больницу за каретой «Скорой помощи», ошалелый и будто донельзя перепуганный чем-то из ряда вон выходящим.
— Олег! Ты должен сейчас же пойти ко мне! Немедленно — понял? У нас дома никого, родители в однодневном доме отдыха.
— Что стряслось-то? — Олег смотрел на него, загорелого, с круглыми, налитыми щеками — Володька гостил в Горьком, на Волге, — холодновато, даже насмешливо.
— Ничего… Не знаю… — Над изумленными, широко раскрытыми, серыми глазами Володьки тревожно дрожали белесые ресницы. — Но надо!.. Пойми, Олег! Неужто я для тебя совсем ничего на значу?!
— Почему? — Олег растерялся. — Значишь… — И, может, впервые он, как к советчику — ох, и растрогал меня этот взгляд! — повернулся ко мне: — Пойдем, что ли, Васька?
Вел нас Володька поспешно, нетерпеливо, как гончая по следу, и приговаривал:
— Ты мне скажешь правду. Я знаю. Только правду! Даже горькую… Не как другие… Мой отец не зря подтвердил, что ты не способен соврать — даже во спасение… Олег!.. А мне только это и нужно! Так нужно, что… — Его голос прервался, Володька пошатнулся как пьяный и вдруг выпалил: — Я люблю тебя, Олег!
— Ты это брось!.. — Олег нахмурился, но пошел за ним охотнее.
В Володькиной комнате все было вверх дном. А вернее, верх взяло то, что целиком завладело его жизнью. Везде валялись ноты. Их будто нарочно расшвыряли по комнате. На не убранной с дивана постели валялась гитара, на коврике перед ним — мандолина. Пианино открыто. И даже книги, на какую ни взгляни, кричали с обложек о музыке. Да и сам Володька ничем другим на этот раз отвлекать нас не стал. Он сразу присел к пианино.
— Понимаешь, — сказал, листая толстую, всю в карандашных значках нотную тетрадь, — один мой друг много всего насочинял и спросил мое мнение. А я хочу спросить твое…
— Но я ни бум-бум!
— Ты слушай!
Небрежно, словно для разминки, Володька стал набирать проворными пальцами певучее, легкое вступление.
— Представьте лес — молодой, зеленый, — объяснял он, не прекращая игры. — Полянка с цветами, свежей травой… Ну помните — у нас была вылазка?.. И девушки — они как разноцветные бабочки… Вальс… Он так и называется: «Лесные феи».
Олег усмехнулся, подмигнул мне. Но тут вступление кончилось. Володька замер на миг, и вдруг пианино издало такой тихий, прозрачный звук, будто после дождя упала в чистую лужицу звонкая капля. А потом развернулось столь приятное и красивое кружение звуков, что и впрямь увиделся утренний лес — едва пробудившийся, встречающий солнце. Лучи его, покачнув вершины, сбежали по затрепетавшей листве на траву, она поднялась, высвободила не цветы, а вихрь летучих разноцветных лепестков, которые вдруг превратились в нарядных, плавно танцующих девушек. И я увидел Иру Чечулину — совсем как тогда, на вылазке — в зелени под молодой березкой, с венком над синими-синими глазами, а возле нее Володьку, он что-то напевал ей или тихонько рассказывал.
Так виделось мне. А может, и Олегу. Он не шелохнувшись просидел до конца. А вальс был длинный, с уймой изящных, виртуозных переходов. Когда Володька кончил играть, Олег встал, через плечо музыканта заглянул в нотную тетрадь на пюпитре.
— А еще?..
— Еще? — Володька удивленно обернулся к нему, зашелестел страницами. — Вальс «Ласточки»… Представьте деревню…
— Не объясняй, — попросил Олег.
И верно — объяснений не требовалось. Мелодия потекла прозрачная, как родниковый ручеек, и была такой выразительной, что я сразу увидел на крутом берегу под наползающим пологом туч свою деревню и ласточек, стрелами перелетающих до первых капель дождя через дорогу — из-под стрех низких крыш в прогалы крытых соломой риг.
— Володька! — Олег, дождавшийся конца, стремительно подошел к Елагину. — У тебя талантище!
— У меня? — Володька вспыхнул. — Ты догадался, что…
