Стоило мне приоткрыть дверь в заповедный кабинет, как Олимпиада Власьевна, резко встав из-за стола, впустила меня и закрыла дверь на ключ.
— Это что такое?! — грозно спросила она, высоко подняв мою жалкую с виду записку. — Ты что себе позволяешь? Откуда грезы такой набрался? За кого принимаешь Ирину? Думаешь, у нее от меня секреты? На какую дружбу ты намекаешь? Перед всей школой заставлю краснеть!
Я уже думал, что делать, если ей вздумается и меня таскать за волосы, как своих дочерей, но директорша неожиданно стихла.
— Ладно. Я злая, да отходчивая. — Она бросила записку на стол. — Присядь-ка! Расскажи, что вчера у Елагиных в доме творилось? Как они вас встречали, потчевали? Что за разговоры вели? И почему они мне наперекосяк эту репетицию затеяли?
У меня, наверно, был вид рыбы, выброшенной из воды на берег. Я хватал ртом воздух, но сказать ничего не мог. Олимпиада Власьевна усмехнулась:
— Ладно! Ступай пока! И меня не бойся. Мы поладим с тобой, одним миром мазаны…
— Чего копаешься? Скорей!..
В честь начала учебного года — для нас последнего — Олег дожидался меня не на улице, а зашел в дом. В набеленных мелом парусиновых туфлях, в хорошо отглаженных брюках, в голубой футболке со шнурком у ворота, он слегка рисовался и стоял в дверях, как перед строем отряда на торжественной линейке: голова вбок, загорелая шея напряжена. Олег говорил, что там, в пионерлагере, научился видеть одновременно десятки лиц, ловить множество разговоров, чувствовать ребят даже спиной. Возможно, потому и отряд его был столь же чутким и легким на подъем. Не знаю. В те дни я не думал об этом. Я радовался одному: что остался позади месяц моей жизни в этом отряде — под бдительным оком Олега, его вожатого. Он мастерски заманил меня в эту ловушку — столь тонкой хитрости в нем я и не подозревал.
Разговор с Олимпиадой подействовал на меня убийственно. «Бинокль» перевернулся другой стороной, и мир стал снова отдален и мелок. Олег же, когда я описал ему сцену у директрисы, только поморщился.
— Все ясно! Ирка — типичная мещанка, маменькина дочка. Выбрось ее из головы. Ведь объясниться с ней ты не способен? И что это даст? Ее на комитете пора растрясти. Живет, как спящая царевна. Мы до нее еще доберемся!
Я ждал летних каникул, как манны небесной. Из всех выводов Олега о жизни по душе пришелся один: надо, чтоб не было скучно с самим собой. Я и надумал ему последовать: заняться чтением, поизучать шахматную теорию, побренчать на мандолине, которую и мне, по примеру Пролеткиных, купили. Но обнаружилось, что я не способен ни на малейшее насилие над собой, и планы повисли над моей головой роем надоедливой мошкары. Просыпаясь, я вспоминал о них, но стоило выглянуть в сад, как я отдавался привычному времяпрепровождению: грелся подле сарая на солнышке, пока оно еще было нежарким, потом спасался от него в тени, а на ночь распахивал окна террасы и долго слушал, как все засыпает. И не желая того, все чаще думал об Олеге: когда приедет.
Наезжал он в город из лагеря нечасто, но всякий раз заскакивал проведать меня.
— Сорок пупсиков под моим началом, — рассказал в первый раз. — Такие крохотули — ты б обсмеялся. Сопли им вытираю, в лес вожу, сказочками балую. Забавно…
— Ты все с котеночком? — спросил через месяц. — А меня повысили. Ха-ха! За пятиклассниками закрепили. Ох и бандюги! Неужто и мы такими были? Соревнуемся, кто кого скорее умучит. В футбол с ними гоняю, по деревьям лазаю, в походы вожу. Ничего! Нашли общий язык!
А в третий приезд он торопиться не стал, присел на топчан, который я выносил в холодок.
— Самый старший отряд дают. Ничего себе пионерчики, по шестнадцать да по семнадцать — наши ровесники. Что с ними делать? — И вдруг прищурился. — Слушай! Поедем со мной? Ну? Думай! Организую!
Он описал красоту лагерных окрестностей, заверил, что каждый в отряде будет предоставлен самому себе: не в прятки же играть с такими верзилами. Я посмеялся вместе с ним и… согласился. Так захлопнулась ловушка. Я обнаружил, что попался в нее, уже на пароходе, когда тот, отвалив от дебаркадера, оставил позади тихую нашу улицу, садами глядящую в реку. Но было поздно. Олег при посадке взял меня под опеку, порывался, как у больного, выхватить чемодан, и на палубе, собрав свой отряд на носу, тотчас подсел ко мне:
— Красотища! А?
Прищурясь от солнца, он повел вдоль берега веселым взглядом и вдруг до боли сдавил мое плечо:
— Смотри-ка! Топоркова… Как я не докумекал заранее все списки просмотреть?!
Надя сидела на чемодане с другим отрядом, обхватив руками колено, и, затенив лоб полями белой панамы, подпевала негромкому хору. В сатиновых спортивных шароварах, в маечке с короткими рукавчиками, она безмятежно смотрела на уплывающие берега. А Олег закрутился по палубе, как будто в клетку попал.
— Она должна быть с нами, — прошептал он наконец и, помусолив химический карандаш, внес Топоркову в список своего отряда. Потом незаметно для Нади встал за ее спиной.
— Топоркова! — громко окликнул ее и нахмурился. — Ты почему не со своим отрядом?
Надя вскочила, тревожно захлопала ресницами:
