— Здравствуйте! Но я со своим. Я в третьем…
— Нет, ты в первом! — строго сказал Олег и побледнел. — Вот список…
— Наверно, по ошибке в два отряда занесли, — вмешался вожатый третьего отряда. — Мне все равно…
— Мне тоже… — Надя потупилась.
Олег мгновенно переставил ее деревянный чемодан, вспыхнул, как сухая солома от спички, и крикнул своим:
— Забьем третий отряд, орлы? Что они псалмы тянут?..
По его знаку песня полыхнула, как мастерски зажженный костер, а Олег, пока пели, приготовил новый сюрприз.
— Изберем, ребята, власти здесь, на борту? Чтобы в лагере время не тратить. Нет возражений? Кого председателем?
И тут я чуть не бултыхнулся за борт.
— Про-та-со-ва! — в один голос проскандировал отряд.
— Протасова? — Олег притворно удивился. — Кто он такой? Вы его знаете? Где ты, Протасов? Покажись!
До слез хохотали все. Вытирая глаза, заливалась Надя. Хватался за живот, гоготал Олег. В конце концов прыснул со смеху и я; мне представилось, как дорого им обойдется мое председательство.
На утренней линейке я только пристроился в общую шеренгу, как раздался усиленный рупором голос старшего вожатого:
— Председатели, три шага вперед!
Соседи заботливо выжали меня из строя.
— Ты не волнуйся… — Олег, дрожа от затаенного смеха и слегка запинаясь, подсказал: — Доложи… В отряде сорок человек, на линейке все. Настроение бодрое…
— Первый отряд! Сдать рапорт!
Я с места в карьер рванулся на рупор, но из него рявкнуло:
— Отставить!
— Отряд, смирно! — шепнул Олег.
— Смирно! — хрипловато выдавил я.
— Ты не лагерю… Своим говори… Обернись к отряду…
Я послушно повернулся. Нашу шеренгу как судорогой корежил смех.
— Первый отряд! В чем дело? — Старший вожатый, забыв о рупоре, подбежал к нам.
— Наш председатель того… Перегрелся на солнышке, — еле выдавил Олег. — Протасов… Ты не волнуйся… Посиди там… В тенечке.
Олег поманил из строя шустрого паренька, и тот лихо скомандовал:
— Смирно!
Словом, меня в первый же день от должности отлучили.
Неиссякаемостью затей, своей неугомонностью Олег быстро прибрал отряд к рукам. Надя сама ничего не предлагала, но к затеям других пристраивалась охотно. Сойдутся играть в волейбол — и она спешит на площадку. Затянут песню — поет, самозабвенно покачиваясь. В строй позовут — и это ей в удовольствие. Стоит с тихой радостью в больших и темных, как каштаны, глазах, поджидает команды и словно любуется всеми.
Казалось, чего бы Олегу желать: все б такими послушными были. А он… Опоздает кто-нибудь на линейку, проспит на зарядку, он в первую очередь к Наде: что скажет по этому поводу? Надя замрет в изумлении, с трудом пролепечет:
— Не я ж опоздала?
— Значит, моя хата с краю? Да? Нет, ты ответь: тебе нравится такой поступок?
— Ну, не нравится… — У Нади аж слезы на глазах навернутся.
Нужна хору солистка. Все девчонки умеют петь, нашлись бы доброволочки, лишь позови. А Олег к Наде:
— Попробуй, Топоркова…
— Почему же я, Олег?
— А почему не ты? Объясни.
И Надя запевала.
— Кто играет на пианино? — спросил как-то Олег. — Надо разучить танец.
Все молчат: тогда немногие учились музыке. Олег опять ест глазами Надюшу:
— Почему спряталась, Топоркова?
— Но я ж плохо играю!
— Ты же в музыкальную школу ходишь пять лет…
В конце концов мне стало больно за Надю, и я решил Олега утихомирить. После отбоя, когда все уснули и Олег уселся на свою «вожатскую» койку, подняв к подбородку голые колени и глядя в распахнутое окно — уставал здорово за день, — я перебрался к нему:
— Ты почему придираешься к Наде? Ты несправедлив к ней!
— Она сама несправедлива к себе.
— Это почему же?
— Обкрадывает себя. Живет ниже возможностей… Не на пределе, вся не выкладывается. Значит, в душе копится жирок.
— Это ее право. Если она так хочет…
— А если я не хочу?! — Олег резко повернулся ко мне. — Мне вообще жалко всех, кто живет вполдуши или все, чем богат, тихо прячет в себе «на потом», — так покроешься ржавчиной. А она мне дороже других. Ты это можешь понять? — И залил ухо мое обжигающим шепотом: — Я вожатый. Я чувства свои не имею права ей тут открыть. Да и никогда не открою, наверно. Но и в покое ее не оставлю. Я о ней по ночам даже думаю! Пусть и она обо мне вспоминает. Пусть даже злится…
— Но это эгоизм…
— Нет! Это — честность. Ее я хочу видеть до дна. Пусть и она меня запомнит таким, какой есть. Без прикрас. Поймет — хорошо. Нет — перестану тревожить. Да и то не перестану. Еще неизвестно, сколько в ней сокровищ таится. А что она сейчас? Живет потребителем, в свое удовольствие? Позволяет собой любоваться? Прекрасно! Но знает ли она главное счастье в жизни?
— А ты его знаешь?
— Знаю, Васька. Клянусь! Нет, пока, пожалуй, только чувствую… Эх, разбередил ты меня! Пойдем на речку, искупаемся. Возьму на себя грех. А то не уснуть…
После этого разговора Олег все же подобрел к Наде. Во всяком случае, его придирчивость к ней больше не бросалась в глаза.
