Смену Олег закончил с триумфом. Его наградили часами, в заводской многотиражке поместили портрет. И как триумфатор, при лагерных наградах, он и отправился в школу. Казалось, и не думает, куда идет, просто наслаждается прогулкой. Но только за поворотом открылась школа, Олег, забыв обо мне, рванулся вперед.
Когда я поднялся в зал, Олега уже окружила толпа почитателей, и он, крутя головой из стороны в сторону, едва успевал всем отвечать. Из нашего класса лишь трое не поспешили к Олегу: подслеповато щурясь и скрестив на груди руки, уставился на толпу Николай Зажигин, и губы его вспухали от желания сострить; небрежно стоял у окна опять изменивший прическу Аркадий Хаперский, а около сцены красавица Ира Чечулина тешилась своей косой. Все легло в память, как фотография, которой нельзя назначить цены. Ведь через год с небольшим почти половины ребят не будет не только поблизости от меня, но и вообще среди живущих на свете…
Наш выпуск называли особенным, и каждый при этом разумел свое. Дед хвалил нас за прилежание. Новых математических звезд, кроме Олега с Хаперским, в классе, правда, не заблистало, но все, даже Зажигин, заметно выровнялись в ученье, «неуды» стали редкостью. При обходе Дед жаловал уже многие парты, а присев к столу, как перед пиршеством, потирал свои белые руки.
— Ну-с, побеседуем… — И все чаще бормотал в бороду после наших ответов: — Похвально, похвально…
Выпуск славился обилием талантов. На школьные вечера стало опасно опаздывать: зал набивался так, что стояли в дверях. Вечера сделал знаменитыми наш оркестр, о котором после концерта на заводе с восторгом писали заводская и городская газеты.
Я бы, возможно, засомневался в такой высокой оценке, не будь сам на этом концерте — в красном уголке огромного механического цеха, в котором висела красочная афиша, изготовленная Володькой.
В оркестре я состоял в роли носильщика — таскал большой баян Садкова или Стецкого. Но Олег, чтобы придать мне солидность в глазах ребят, объявил:
— Пусть Васька будет нашим разведчиком — сидит в публике и улавливает, как на нас реагируют.
Так вот, свидетельствую: «реагировали» и впрямь восторженно. В первый момент мне, правда, показалось, что рабочим не до оркестра. Скамеек не хватило, расселись кто где мог, даже на полу, закурили, развязали узелки с домашними завтраками — чистили яички, жевали бутерброды, запивая их из бутылок сладким чаем или молоком, а на сцену, где готовился оркестр, поглядывали между прочим и с усмешечками. Но вот пожилой рабочий в аккуратной сатиновой спецовке помял в руках кепку и деловито объявил:
— У нас в гостях музыканты из подшефной школы, прошу поприветствовать…
А потом оркестр приветствовали неоднократно. И аплодисментами и выкриками. За выходную песню («Музыка наша, слова наши, исполняем мы»):
— Вот стервецы! Сами сочинили!..
За попурри из вальсов Штрауса и Вальдтейфеля. За «Марш веселых ребят» и другие популярные песни.
Я собственными ушами слышал, как после концерта летели похвалы:
— Вот оторвали!.. Что надо!
— И музыка их, и слова…
— Чего удивляться-то? Это-ты пять классов прошел — да и те, говорят, коридорами, а их нынче всему обучают…
А на сцене тот коренастый смуглолицый рабочий, что представлял оркестр публике, сдвинув лохматые брови, допытывался у Володьки, вздыхавшего над стареньким одрябшим барабаном:
— Музыка песен твоя?
— Что вы, Александр Алексеевич. Объявлено же: «Наша!»
— А слова?
— На-ши! Не чьи-нибудь отдельно, а общие.
— Но руководишь-то ты?
— Ничего подобного! Спросите ребят. У нас все сообща…
Олег — он стоял в сторонке и просто-напросто пожирал рабочего взглядом — шепнул мне:
— Это Топорков, Надин отец… Узнаешь? Он тут у них предцехкома.
Из-за отца Нади Олег и спрятал еще глубже свои чувства к девушке. Топоркова, как лучшего строгальщика завода, многостаночника, наградили к юбилею завода орденом Ленина.
Орденоносцев тогда в городе знали по именам. Их было немного. Три ветерана гражданской войны, один участник боев у озера Хасан, другой — на монгольской границе, у Халхин-Гола, да еще начальник местного аэроклуба — он помогал в спасении челюскинцев. Когда завод награждали орденом Ленина, к ним прибавилось сразу тридцать человек, но высшей наградой, кроме директора Прохорова, был отмечен только Александр Алексеевич Топорков.
Топорков выступал в нашей школе, рассказывал о себе и о том, как принимал их в Кремле Михаил Иванович Калинин. Держался Надин отец перед нами просто, улыбчиво, всем понравился. Но Олег после этого вечера заявил мне:
— С Надей — все! Раньше не сумел поговорить, а теперь — ни за что! Еще подумает, что из-за отца набиваюсь.
Топорков написал заметку об оркестре в городскую газету и сообщил, что их цеховой комитет единогласно решил подарить оркестру новый барабан, медные тарелки и другие музыкальные инструменты.
На чащу директрису, видно, подействовала приписка к подписи — «орденоносец». Чечулина сразу вызвала оркестр к себе в кабинет.
— Чего же вы? — напустилась как ни в чем не бывало. — Где-то выступаете, такие люди о вас пишут, а своей школой брезгуете. Когда назначим концерт?
