Уже восьмикласснику ясно, что, отвечая на вопросы, он рассказывает о себе, а вовсе не о литературных достоинствах и жизненности персонажей Александра Дюма.
Анкеты подтверждали тайные опасения: одним махом расправиться с мушкетерами, видимо, нельзя и просто нечестно. Предстояло осмыслить полученные результаты, установить корреляции между возрастом опрошенных и сущностью их ответов.
Тут начиналась область сугубо гадательная: наука, с помощью процедур которой был проведен этот опрос, не занимается подобными обобщениями. Современная наука вовсе не обязана отвечать на так называемые субстанциональные, то есть качественные, вопросы.
Наука занимается количествами.
Социология, социальная психология, психологи не рассматривают содержательную сторону деятельности человека, содержание его сознания. Они изучают структуры, механизмы, внешние связи, — словом, все, что угодно, но только не индивидуального человека, не индивидуальное сознание.
Она любит его, он любит другую, а другая любит третьего.
Почему так бывает, никто не знает. Вся жизнь состоит из «никто не знает, почему». Наука к этим «почему», то есть к тому, что и составляет основу нашей жизни, не имеет ровно никакого отношения. Больше того, пока она не в состоянии осмыслить результаты собственных исследований.
Десятиклассники привержены тупице Портосу, восьмиклассники ценят жизненную хватку Арамиса — почему, современная наука не ответит на это никогда. Для этого она должна коренным образом измениться. Как, какими путями, мы не знаем. Но со времен Иммануила Канта — он первым об этом заговорил — мы знаем, что сознание человека и мир внешних явлений, расположенных в определенном пространстве и времени, следует изучать разными способами. В философских категориях сознание и внешний мир — разные субстанции. Нужны совершенно новые, не открытые еще наукой методы для изучения индивидуального сознания. Обо всем этом круге идей, развивая кантовские представления, много пишет известный советский философ Мамардашвили.
…А пока любая наука о человеке та же машина, работающая то хуже, то лучше, то совсем хорошо. Но ведь всего лишь машина! Нужно выяснить какую-то проблему — пожалуйста! Закодировали данные (в нашем простейшем случае мушкетеров). Проиграли по проторенным научным тропинкам (в нашем случает проанкетировали сто испытуемых). Наука-машина сработала. Вот она выплюнула нам какую-то информацию. Пятиклассники, вприпрыжку спешащие на ярмарку жизни, отвечают так-то. Пятидесятилетние, собирающиеся с ярмарки, думают то-то.
И все. Больше наука ничего не знает. И ничего не может. Здесь кончается сфера ее применения, здесь она сталкивается с процессами, в отношении которых нет точной информации, нет способов их получения и обработки, нет категорий, которые поддаются формализации.
Сто анкет, сто ответов — живой общечеловеческий опыт в чистом его виде.
Нет, неправда, что опыт этот не отражается ни в каких категориях. Категории эти существуют, только в сегодняшнюю науку они не вводятся. Она топчется перед ними, не зная и не смея, не посягая даже.
Речь идет о категориях нравственных. Они есть, они столь же значимы и объективны, как и категории научные. Просто они не поддаются научной обработке.
Когда-то, очень давно, в начале 30-х годов, известный советский психолог Л. Выготский выделил в психологии понятия житейские и научные. Житейскими понятиями, надо сказать, он пренебрегал, занимаясь в основном сложными теоретическими построениями.
К двум понятиям, выделенным Выготским, следовало бы, пожалуй, добавить третье — понятия общечеловеческие, не научные и не узкожитейские — всеобщие. Правда, в разных поколениях они могут разниться друг от друга. И это естественно: у каждого поколения свои победы, обиды, огорчения — свой жизненный опыт. К этому опыту, к объяснению его механизмов мы подбираемся с помощью все тех же нравственных общечеловеческих категорий (куда более долговечных, чем беспрерывно обновляющийся научный инструментарий). Люди разных поколений оценивают и переоценивают эти категории на основании опыта — своего собственного и своего поколения.
…Можно сколь угодно долго искать в сотнях ученых книг ответ на вопрос, почему одним нравится Атос, а другим — д’Артаньян, а третьим вообще на всех наплевать — и на людей, и на мушкетеров. Можно, но ответа не найти, даже ответа по аналогии. Только зря время потеряешь.
«— Кто там на бизань-мачте?
— Привет, Сильвер!
— Ребята, глядите-ка, д’Артаньян. Ты-то здесь откуда?
— Приказ ее величества королевы, срочно переправьте меня в Англию.
— А нам наплевать на твою Анну Австрийскую, правда, ребята? Больно шустрый этот д’Артаньян. Не вздернуть ли нам его на рею?
— Сильвер, прохвост, тебе грозит опасность остаться без последней ноги. На руках ходить неудобно. — Д’Артаньян схватился за шпагу.
— Остроумный он парень, этот д’Артаньян. Не пригласить ли его к нам в компаньоны, как ты думаешь, мой старый товарищ, мой верный Израэль Гендс? Тут наклевывается одна прогулка, господин мушкетер, выгодное дельце, я верно говорю, мой верный боцман?»
