Его не переспоришь в диспутах.
Я тоже хочу быть первым на диспутах, выступать не стесняясь, не путаясь в словах. Я тоже уже догадываюсь: полезно и эффектно что-то знать.
Учителя надоели, родители надоели.
Но все равно — никуда не деться, пора решать, что делать после школы.
А в десятом классе…
Какие-то хмыри пришли в класс и предложили заполнить анкету. Еще чего не хватало, проверять меня собрались! Вы ждете от меня благородства — пожалуйста! Вот вам! Люблю Портоса, и… катитесь подальше.
Возможен такой ход мысли? Вполне! Я сама бы так ответила, чтобы от меня отвязались: все равно ничего о себе не расскажу. Этот мотив сознательный и вполне в духе семнадцати лет.
Но ведь кроме мотивов сознательных существуют и бессознательные. К десятому классу я уже личность, я уже многое испытал — так мне хочется думать, — я уже дружил и влюблялся, разочаровывался и в дружбе, и в любви. Я уже не очень-то верю в дружбу до гроба. Я замечаю, что каждый в классе начинает смотреть в свой угол. Каждому важно свое, какой-то свой предмет, который я, допустим, ненавижу. Разные интересы разводят нас в разные стороны: как дружить, если он бежит на математический кружок, а меня тошнит от математики…
С каждым днем все больше выступает не «мы», а «я». Чем ближе к экзаменам, тем большее происходит обособление. Все больший вакуум меня окружает, вакуум выборов, сомнений. Так называемые взрослые только мешают, они норовят куда-то вести, подсказывают, советуют, помогают по-своему, не понимая, что обессиливают меня своими заботами. Я хочу быть сильным, я сам хочу кого-то вести. У меня много друзей. Но сейчас мне нужней всего друг не рассуждающий, а надежный. Все примет, все простит, ни в чем не усомнится: все вокруг только и знают, что во мне сомневаются, и без конца осуждают за бездеятельность. А с этим… в техникум, или в институт, или в армию, если провалимся, мы пойдем вместе. Ему все равно, он мне верит, он всюду пойдет за мной!
Партос мне нужен! Нужен, чтобы я ощутил себя личностью! Арамиса — поговорить — я всегда найду, и д’Артаньян у меня есть, заправский устроитель вечеринок, турпоходов, гитарист, доставала новейших магнитофонных записей.
А Портоса рядом нет.
К семнадцати годам доброта и простая человеческая надежность оказываются вовсе не показными и абстрактными добродетелями. Доброта не на вынос, не на люди, неторопливая, медлительная, нерезкая оказывается самым большим дефицитом.
Детская доброта слона — мы все любим слонов.
«Мне нравится Портос — он самый хороший из всех».
За внешней бравадой: «Ждите Атоса, получите Портоса», вполне возможно, стоят эти неосознанные мотивы. За позерством (я скрываюсь за ним, как за ширмой) начинают маячить призраки одиночества, симптомы тяжелой болезни — повзросления. Интуитивно приходит знание (пониманием оно становится гораздо позднее, иногда и не становится вовсе), что с одним приятелем интересно поговорить, с другим играть в шахматы, с третьим путешествовать, с четвертым ходить на футбол. Каждый хорош в своем роде. У каждого свои частные достоинства.
А любить при этом можно совсем другого, неприметного: не самый он на свете умный и не самый ловкий, и не с него стоит брать пример, как жить. Восхищаешься и лепишь себя с одного, а любишь и ведешь за собой — иногда всю жизнь! — совсем другого.
За внешней бравадой проклевывается понимание сложности человеческих взаимоотношений — рубить сплеча уже не получается. Шум, азарт — собраться всем вместе, двигаться, двигаться, танцевать, драться, полушутя, полувсерьез, мотануть с гитарой по ночным улицам, пугая прохожих, — с каждым новым днем жажда утвердить себя с помощью движения, крика, дружбы со всеми сразу, без разбора отшелушиваются, слетают, как слетают от неосторожного движения струпья на заживающих болячках и ссадинах.
Сохраняются рубцы. Сначала они болят, потом затвердевают, потом остается едва заметная рябинка — следы познания мира с помощью активного в нем действия.
А потом…
«Мне больше по душе люди, которые имеют определенную цель в жизни и добиваются этой цели не путем внешних подвигов, а своей жизнью, какая она есть на самом деле» (десятый класс, мальчик, шестнадцать лет, Москва).
А потом — начало взрослой жизни со всем многообразием современных ее проблем, требующих от человека огромного духовного напряжения.
И все-таки какое изумление — спустя много лет узнать, что тот, с кем дрался когда-то, давным-давно, живет себе и ни с кем не дерется. Какое неописуемое изумление, что он чем-то реально увлечен кроме драки и шкоды. Все давно миновало, все слилось в размытый ряд картин приятных и незабвенных. Атосы и д’Артаньяны детства словно намертво затвердели в памяти, они скульптурно завершеннее, чем литературные герои, — судьбы друзей детства и юности не перечитать заново: не книжки они — жизнь.
