…Хронический, трудно поддающейся лечению тысячелетний дальтонизм. Сложная и кропотливая эта работа — отделять зерна добра, благородства, осмысленности от плевел повседневной обыденности. Мы редко даем себе труд углубиться в это кропотливое занятие — искать подлинность в настоящем, в обыкновенных людях, которые рядом, в тех событиях, которые происходят сейчас.
Но ведь тем они и замечательны, что происходят сейчас!
Психологически тут все понятно и оправдано. Наше заблуждение длиной в тысячи лет сейчас, в зрелом опыте XX века, вполне объяснимо.
Будущее любого из нас — только невоплощенная идея, только бесконечное, очищенное от деталей ожидание и надежда. Прошлое в нашем сознании, равно как и будущее, тоже освобождено от быта. В нем заключен только некий эталон, только идея. Так от голода военных лет остается не ежедневное сосание под ложечкой и зависть к тому, кто при тебе сию минуту жует булочку, а чувство приобщения к высокому подвигу народа и общим страданиям. Тяжкий быт военных лет не ушел из памяти — отодвинулся на задний план: голод стал возвышенным воспоминанием.
Любое «сегодня» — тяжкое, скучное, прекрасное, обычное, надоевшее, необходимое — всегда происходит между «вчера» и «завтра». Освободиться от приниженного бытовизма текущего момента? Как? Как осознать, что этот самый момент тянется из уже очищенного прошлого и обращен в будущее — надежду?
Так смерть оборачивается тяжким бытом и болью, если в ней не заключено ощущение прожитой жизни и понимания места своей, пусть очень скромной, жизни, пусть в очень скромном и простом, но будущем. Человек может умереть осмысленно, жертвуя собой во имя высокой идеи, совершив подвиг. Очень часто о его подвиге узнают все.
Человек умирает осмысленно (хотя об этом может никто не догадаться, кроме него самого), если что-то останется, если рядом родные и близкие, если дети прибежали и сотрудники теребят. Если не проваливаешься в пустоту.
…Череда наших «сейчас» — замаскированные лики наших «вчера» и «завтра».
Череда наших «сегодня» — умение слушать время.
В самом конце XVIII века в одной крестьянской семье в Шотландии родился мальчик. Мальчик вырос, перепробовал несколько респектабельных профессий. К концу жизни он стал всемирно известным историком. У Томаса Карлейля была своя концепция истории и ее законов. Он считал, что историю делают только героические личности, только они определяют ход прогресса. Он любил писать о Кромвеле, о Фридрихе Великом.
Однажды в парламенте Карлейль при обсуждении одного острого вопроса сказал:
— Час велик, а почтенные джентльмены, должен заметить, так мелки.
Мы не можем принять концепцию Карлейля. Он не понимал законов развития общества, он вообще не заметил в истории роли народных масс, он не подозревал о классах и классовой борьбе. Он был историком-идеалистом. Но он пристально интересовался личностью. Для психолога его работы представляют несомненный интерес. Знаете, как он закончил ту свою речь?
— Вы любите повторять, что бывает великое время и тогда приходят великие люди. Вслушайтесь! Время не зовет. Оно орет! Как же у вас хватает нахальства говорить, что время мелкое?
Вдохновенный певец прошлого, создавший в своих трудах культ прошедших времен, более благоприятных, с его точки зрения, для героических деяний, Карлейль в небольшой речи парадоксальным образом опровергал самого себя. Разговор в парламенте шел о настоящем Англии и ее насущных проблемах. А Карлейль как-то вдруг забыл о прошлом. Напротив, он призвал внимательно вслушаться в настоящее, заглянуть в себя и ответить себе.
С Карлейлем-историком можно только спорить. Его основная гипотеза глубоко неверна. Но в коротенькой речи есть высокий нравственный пафос, осуждение попытки оправдать себя временем. «Время мелкое, и я мелок».
Карлейль написал десятки книг и статей о героях, а в речи своей сказал совсем иное, он обратил внимание почтенных джентльменов на то, что бывает не только мелкое время. Бывают к тому же еще глухие и мелкие люди. И даже когда время вынуждено орать, они все равно его не слышат: таким людям крик не поможет.
Томас Карлейль-гражданин оказался несравненно мудрее и человечнее Карлейля-теоретика.
Когда мы растем, прошлого для нас вообще не существует. И потому нет его идеализации. Прошлое то же настоящее, только происходит оно в другом месте.
Качается где-то рядом на соседней речке (а может быть, и на нашей?) пиратская палуба, скачут по нашему шоссе мушкетеры, безбилетные кладоискатели убегают из дому на электричке.
— Мама, мама, хорошо, что ты рано пришла! Скорей готовь обед, сейчас к нам приедет д’Артаньян!
— Какой д’Артаньян? — устало не удивилась мать, нагруженная сумками.
— Тот самый мушкетер! Позвонил какой-то дядя, я спрашиваю: «А ты кто?» — «А я д’Артаньян! Можно я приду к тебе сегодня обедать?» Я говорю: «Можно». А он говорит: «А куда я дену свою лошадь?» А я говорю: «Ничего, приходи с лошадью!» Мама, куда мы денем лошадь?
