…Если искать общий его подход, то представляется, что он отвергал литературу излишне усложненных, по его мнению, и неоднозначных чувств и отношений, а также и такую, в которой присутствовало то, что он называл «патологией» (кстати, одно из его любимых словечек). И в литературе, как и в науке, он ратовал за ясность и однозначность. Но это вовсе не значит, что воспринимал он художественные произведения рационально, чисто рассудочно, а не эмоционально.
Наоборот, ему импонировали чувства сильные, цельные (недаром он считал, что любовная линия в «По ком звонит колокол», — одна из вершин мировой литературы), и при этом в них должны быть чистота и ясность.
Так относясь к «Колоколу», он в то же время многого в Хемингуэе не любил и не принимал — скорее всего именно из-за усложненности, импрессионизма, подтекста, присутствующих почти во всех его вещах.
Любил он, например, баллады, где есть ясность, четкое содержание, сюжет, действие.
В таком кратком изложении все выглядит, конечно, упрощеннее, элементарнее, чем было на самом деле. И мне жаль, не хочется мельчить тему «Ландау и литература», в которой таится гораздо больше содержания, чем представляется на беглый взгляд.
Даже простое перечисление его любимых вещей — и стихов, и прозы, — а также произведений нелюбимых, равнодушно или активно, даже яростно отвергаемых, — и такое перечисление уже интересно. Так, с одной стороны, он очень любил стихи «мужества» — Киплинга, Гумилева. А с другой — в его списке присутствует и многое из Лермонтова, произведения Гейне и «Гамлет» Пастернака.
Вероятно, несмотря на свои принципы, он тоже, как и все мы, не избежал эволюции во вкусах и пристрастиях. Но все же какие-то вещи повторял неизменно. «Я — реалист», — всегда говорил он. Очень любил Стендаля, особенно «Красное и черное». Любил Драйзера (больше, чем Хемингуэя), особенно «Гения». Он объяснял, почему любит «Монте-Кристо», но не любит «Трех мушкетеров». Месть Монте-Кристо была справедливым возмездием за преступления, то есть в основе романа лежала справедливость. Миледи действительно была ужасной, жестокой и коварной женщиной. Но ведь она не виновата, что стала такой, — ведь поначалу с ней поступили ужасно, жестоко и несправедливо.
Забавно? По-детски бесхитростно? Только дети или очень наивные люди относятся к героям как к живым людям. А может, это и вовсе чуть ли не научный подход теоретика? Исходная посылка была неверной, — значит, и все на ней построенное должно быть отвергнуто как несостоятельное.
Вообще кажется интересным разобраться не только в литературных вкусах Ландау, но и в истоках их — как они возникли и почему были именно такими. Не есть ли они результат подсознательной экономии интеллектуальных сил — выполнения некоего «закона сохранения»? Ведь даже когда человеку отпущен на редкость большой интеллектуальный потенциал, его не всегда (или не у всех) хватает и на столь интенсивное занятие наукой и на что-то еще. Вот одно из возможных объяснений литературных пристрастий Ландау. Он, вероятно, сам не раз слышал «охи» по этому поводу от многих людей.
Какова же была его реакция? Всегда ли он, упрямо или добродушно, с вызовом или без, но отстаивал свои вкусы — с полным сознанием, что каков он есть, такой и хорош? Или бывало и сожаление, что какие-то вещи, радующие других, ему недоступны?
Немножко сказал о себе он сам в интервью «Неделе», которое называлось «Если откровенно…»:
«Боюсь кого-либо разочаровать, но я воспринимаю фильмы сугубо „по-детски“. Волнуюсь за судьбу героев, переживаю, люблю тех, кто мне понравится, ненавижу подлецов. Разумеется, это в том случае, если картина интересна. Если же нет, — извините меня, но я, насколько возможно тихо, на цыпочках ухожу из кинозала. Когда фильм скучен, его для меня не спасут никакие режиссерские „находки“. Я не выношу уже самого этого термина.
О режиссуре я предпочитаю думать после фильма. Если картина мне понравилась, я с радостью и благодарностью вспоминаю имена ее авторов. Но если режиссер назойливо напоминает о себе, искусственно замедляя действие картины, он только раздражает.
Именно действие — главное для меня в кино. Непрерывное действие, от которого ни на минуту нельзя оторваться.
Из наших фильмов последних лет на меня произвели очень сильное впечатление „Дом, в котором я живу“ и „Баллада о солдате“. В них проявилась незаурядная режиссерская изобретательность, которая в то же время не нарушает естественного течения повествования.
Чего я очень не люблю в кино — это скуки. Да простят мне некоторую резкость, но я называю подобные произведения „тянучкой“. Я не могу выдержать медленного ритма повествования, тяжелой манеры игры, бесконечных „немых“ сцен без событий.
Один из самых опасных источников скучных фильмов — попытка „растянуть“ короткую новеллу или повесть до обычных размеров полнометражных фильмов. Особенно неудачны — и главным образом по этой причине — экранизации Чехова, например „Попрыгунья“ или „Дама с собачкой“.
