Биологи давно подметили, к каким выводам толкает их теория матрешек, но их эти выводы до поры до времени устраивали. Знаменитый поэт и физиолог Галлер был авистом. Он занимался математическими расчетами и определил: в шестой день творения господь создал зародыши 200 миллиардов будущих людей, уродов и красавцев, безумцев, гениев, обывателей, черных, белых и желтых, вложил их в строго определенном порядке друг в друга и все это заключил в яичник легкомысленной «праматери нашей Евы», которая должна была начать реализовывать историю человечества после искусно запланированной акции грехопадения и изгнания из рая. И с самым серьезным видом возражали авистам анималькулисты (те, кто истинным зародышем считали сперматозоид: «Души людей всегда существовали в форме организованных тел в наших предках с Адама (а не с Евы. —
Для Окена логика, приводящая к 200 миллиардам готовых человечков в одной яйцеклетке, была приемом доведения до абсурда. Дойдя до этого абсурда, он логически же умозаключил: развертывания нет, а есть истинное настоящее зарождение нового качества, начинающееся со слияния мужской и женской клеток-«инфузорий». Так, сначала в эмбриологии, рождалось понятие «развитие» в смысле творческого образования нового. Без рождения и утверждения в умах такого понятия был бы впоследствии невозможен дарвинизм.
Правда…
Эмбриологические работы Окена базировались не только на блестящих умозаключениях. Питавший показное отвращение к эксперименту натурфилософ все-таки несколько месяцев усердно изучал эмбрионы свиньи.
Правда…
Почти за полвека до появления «Зарождения» Окена, в ноябре 1759 года, 26-летний сын берлинского портного Карл Каспар Вольф (впоследствии достославный академик Санкт-Петербургской академии наук) защитил докторскую диссертацию, позднее дополнив ее блестящими работами, где теория зарождения как новообразования была голым экспериментальным фактом, вытекающим из первоклассных микроскопических наблюдений, — например, за развитием пищеварительного тракта в курином яйце.
И хотя новая, громкая слава не сразу и не всеми понятого Вольфа началась лишь с 1812 года, когда вышла петербургская работа Вольфа в переводе с латыни на немецкий, Окен вряд ли не знал этой предыстории идеи истинного самозарождения. Он не скрывал своей уникальной начитанности литературой старой и малоизвестной:
— Очень скудно и жалко выглядит наша новая литература по сравнению с колоссальным богатством старинной учености, из которой мы знаем только некоторые главные труды.
Все это так, и подобные факты служили и служат недоброжелателям Окена (а они есть и сейчас) основанием для сомнений в истинном характере океновских озарений. Мол, он только «развертывал и разъяснял» уже родившиеся идеи, разбросанные в малоизвестных сочинениях, а не рождал новое. Есть основания думать, что и работы Вольфа он читал, но только, как он признал позже, в 1817 году, не все в них понял.
Впрочем, если начать говорить о развертывании старого и рождении нового в мире идей, о своего рода «зарождении» субстанции, именуемой научным творчеством, то здесь есть свои проблемы, явственно отличимые от проблем биологического творчества природы. Все новое — это хорошо забытое старое; на всех языках в той или иной форме существует и действует эта истина, хотя мы как будто знаем: все новое — это то, что по-настоящему ново.
Пример как будто из совсем другой области… Один из самых смелых космологов современности, академик АН Эстонской ССР Густав Наан, выдвинул захватывающую идею о возможности рождения материи из… вакуума. Из нуля математик строго научно сотворил миллион и минус миллион, не нарушая законов сохранения. Так же из вакуума Наан берется «создать» материю и антиматерию, вселенную и антивселенную.
«Ничто не может породить ничто, но оно может породить нечто и антинечто».
Взгляды Наана воспринимаются как нечто архисовременное и ультрановое — «на гребешке». Но это на первый взгляд. В точности ту же мысль можно обнаружить в одной из забытых теперь, но когда-то знаменитых работ… Окена.
Две формы существования мира, положительная и отрицательная, рождаются из нуля с соблюдением законов сохранения. И разве не эта же главная идея заключена и в любимом символе Окена — двух переплетенных змеях?
Какие же оргвыводы? Хватать эстонского астронома за руку? Явно не стоит — Наан с удовольствием оперся бы на прецедент, предшественник не мешает, а помогает, придавая идее лоск солидности и испытанности.
Да, все новое — это хорошо забытое или даже вовсе и не забытое старое, ибо все новое содержит в себе — правда, не в форме миниатюрной копии-матрешки, а в неявной форме научной традиции и преемственности — силу мысли всех предшествующих поколений думающих людей плюс еще кое-что. То, что и делает хорошо забытое старое все-таки новым.
«Мой труд — труд коллективного существа…» (Гёте).
