Фойгт поспешил согласиться с очередным великим высказыванием. И добавил, что истина, сколь ни долог был бы ее путь, все равно восторжествует. А бессмертная идея, высказанная господином тайным советником тогда, когда и он, Фойгт, и господин профессор Окен еще были несмышлеными карапузами, несомненно, обретет когда-нибудь известность в ее подлинном авторстве…
И уже за столом, как бы невзначай, профессор Фойгт стал очень смешно пародировать «нового Шеллинга», всячески подчеркивая незрелость, несерьезность манеры изложения Окена. Он и кривляется на кафедре как чертик, изображая различных животных, явно рассчитывая на дешевую популярность у студентов. А его аргументация… Подавая как свою идею Гёте о происхождении черепа из нескольких позвонков, Окен в запальчивости выкрикнул в аудиторию:
— Да, череп и есть позвонок. И сам человек, по сути, тоже. И вы, — он вдруг указал на здоровенного верзилу, баварца из первого ряда, — и я, — ткнул он пальцем в свою тщедушную грудь, — не что иное, как только позвонок. Вирбельбайн!
— Вирбельбайн! — восхищенно орали студенты, толкая друг друга локтями.
— Вирбельбайн! — разносилось под сводами старого университета, и седой усатый привратник, проснувшись от своего вечного, как у принцессы из старой сказки, сна, озадаченно потрогал поясницу.
— Гутен таг, герр Вирбельбайн, — раскланялся утром с Фойгтом профессор Луден, многозначительно улыбаясь.
Обо всем этом рассказал Фойгт министру Гёте 13 ноября 1807 года. Рассказывая, деликатный молодой человек быстро и часто взглядывал на своего радушного хозяина и отмечал, что избранный им путь, вероятно, единственно правильный. Из глаз Гёте исчезло выражение растерянности, он раза два засмеялся своим тихим приятным смехом.
Прощаясь, он крепко пожал, слегка потрепав, плечо Фойгта и сказал:
— Да, позаимствование научной идеи вещь действительно неприятная, но не это должно нас беспокоить. В науке нельзя быть мелочным. Гораздо важнее другое. Господин Окен своей незрелой манерой способен опорочить эту заимствованную поспешно и без должного осмысления идею в глазах публики… Вот это действительно было бы печально. Только так.
Фойгт поклонился, потом быстро взглянул в лицо Гёте. Господин тайный советник смотрел мимо него. Куда-то вправо и вниз…
Удивительное время провидения и ограниченности. До «Происхождения видов» еще полвека, одно-два поколения думающих, действующих людей, но уже зарождаются в недрах натурфилософского знания, часто именуемого нынешними историографами науки схоластическим, умозрительным, гениальные догадки и предвидения, полную силу которых удается уразуметь лишь сейчас, да и полную ли?
И вот нет в том секрета, что и до Дарвина, до Ч. Лайеля были эволюционистские воззрения на геологическую и биологическую историю, — широко известный это факт. «Генетический принцип рассмотрения» природы вещей взяли себе на вооружение величайшие умы, громкие имена — Гердер, Гёте, Шеллинг, Окен, Ламарк, Сент-Илер. И все же как будто неодолимый барьер отделяет нас от этих людей и их взглядов. Странна, слишком несовременна их аргументация, какой-то невыразимой древностью, средневековьем дышат их по сути смелые, новаторские умозрения. Устремляясь в будущее, они все же остались в глубоком прошлом, а Лайель, Дарвин, хоть и жили достаточно давно, говорили и аргументировали современным языком, мыслили в духе XIX века, они начинали современный этап развития научного мировоззрения.
Гёте хорошо относился к недавнему прошлому европейской культуры, нередко любовался им, подчеркивая его значение, но и видел его ограниченность, оторванность от практики, а также от главного — человека. «Не понимали тогда, чего желал и добивался человек: это лежало совершенно вне кругозора эпохи. Отъединенно трактовали тогда все виды деятельности: наука, искусство, деловые вопросы и ремесло — вообще все двигалось в замкнутом круге. Искусство и поэзия едва соприкасались, о живом взаимодействии нечего было и думать, поэзия и наука казались величайшими врагами…»
Гёте не принял Великой французской революции, а ведь она начала рвать «замкнутый круг» в самом узком месте — в отношении к человеку. С тем большей страстью кинулся он, признанный поэт, государственный деятель, к естествознанию, возможно желая взять там реванш за тайно сознаваемую ограниченность своей общественной деятельности.
— Если я, в конце концов, — тоном самооправдания часто говорил он, — охотнее всего имею дело с природой, то это потому, что она всегда права, и заблуждение может быть только на моей стороне. Когда же я имею дело с людьми, то… то тут все чересчур сложно, — теми или иными словами добавлял он. — К тому же естествознание так человечно, так правдиво, что я желаю удачи каждому, кто отдается ему… Оно так ясно доказывает, что самое великое, самое таинственное, самое волшебное протекает необыкновенно просто и открыто…
