– Хочешь ты того или нет, а она теперь с нами. Не ты тут решаешь, а я. Понял? От твоих капризов ничего не изменится, убегай и кобенься хоть каждый день. Ещё раз не найду тебя утром – уедем без тебя, сам крутись. Как хочешь. Воруй, грабь, попадай в остроги или сразу на плаху – и бровью не поведу, даже имени твоего не вспомню.
Я отпустил Огарька, и он сполз по стене прямо в крапиву. Я отвернулся. Не стану разбираться, что у них с Игнедой приключилось, сдаётся мне, взбрыкнуть просто решил, взревновал по-детски. Не до того мне, чтобы обидами чужими голову забивать. Я подошёл к Рудо, потрепал по холке и повёл к трактиру – напоить и покормить, а там Игнеду забрать и дальше двинуться. В висках у меня звенели перезвонцы с перепоя, а в груди пекло и трещало, хотелось оплакать Пустельгу, похоронить её по-сокольи и остальных наших собрать да решить вместе, как убийц искать и как наказывать.
– Прости меня, Кречет.
Пришлось остановиться. Голос Огарька звучал глухо и слабо. Так и есть: слезу пустить решил. Ну уж нет, меня этим не проймёшь.
– Не хнычь. Я всё тебе сказал, что хотел. Идём. Если невмоготу с Игнедой общаться, так молчи лучше. Скоро Мохоту отдадим её. – Я сжалился и добавил уже мягче: – Потерпи.
Мне пришлось самому хоронить Пустельгу. Я сложил для неё костёр – такой большой, какой смог. Выбрал лесную поляну в Смарагделевых владениях, извинился вслух за то, что надымлю в лесу, и попросил помочь мне, прислать лешачат, чтобы натаскали брёвен, потому что сам не справился бы. Попросил и увёл Игнеду с Огарьком с поляны, и сам ушёл. Подождали недолго, послушали вои ветряные и треск, а когда вернулись, обнаружили, что кто-то сложил крепкие сухие еловые стволы крест-накрест, как раз так, как нужно. И для меня осталась работа: я долго таскал ломкие ветки, куски сосновой и берёзовой коры, шишки и хвойный опад, чтобы быстрей всё занялось. Рудо по обыкновению унёсся охотиться, Игнеда гордо уселась рядом с нашими вещами, а Огарёк помогал мне, чем мог, хромал туда-сюда с охапками хвороста.
Мы сожгли тело соколицы, а потом я сгрёб несколько пригоршней пепла в пустой туес, что лежал в мешке. Прах её я собирался отнести туда, где место всему соколиному праху, – в гнездо.
Постояли немного, склонив головы, помянули Пустельгу, изжарив глухаря, которого Рудо поймал, передохнули с час и двинулись дальше. Я назначил соколам встречу у того самого главного гнезда, что стоит на границе Холмолесского и Чудненского, того, откуда берутся и куда пропадают все соколы. Я надеялся, что все они откликнутся на мой зов и явятся аккурат к тому времени, как я сам туда доберусь.
Хорошо, что Игнеда выросла в Чудненском, среди дикого и хмельного Великолесья, так что чащи и тайные тропы её не пугали, так же как комары, липкие сети паутин, метящие прямо в лицо, стылые туманные ночи и прочие невзгоды лесного пути. Я думал сперва, откажется ночевать под открытым небом, на лесной подстилке, подставляя тело туманам и росам, но нет, ни слова не сказала, не вздохнула тяжело лишний раз. Вечерами, когда мы все втроём рассаживались вокруг костра, прогоняющего осеннюю хмарь, я время от времени ловил в её глазах прежние искры неподдельного страха и понимал, что она готова стерпеть все лишения пути, лишь бы не возвращаться назад.
Капало что-то мерзкое с неба, но ветки, прочно переплетённые над нашими головами, защищали от непогоды. Костёр горел, жарились две заячьи тушки под строгим присмотром Рудо, и нити слюны свисали с его губ едва ли не до земли. Огарёк сел по другую сторону от костра, а вот Игнеда, как нарочно, жалась ближе ко мне: сидела, обхватив колени, и задумчиво смотрела на огонь.
– Пропала бы без тебя, соколик, – произнесла она тихим голосом. Сейчас она совсем не походила на властную княгиню, привыкшую к роскоши, – деревенская баба, сбежавшая в лес миловаться. – Ты хороший.
– Брось. – Я ткнул ножом зайца, проверяя, пойдёт ли кровь или бурый мясной сок. – Соколов не бывает плохих или хороших. Мы такие, как князю надо.
– Даже сейчас? – Игнеда игриво улыбнулась. – Князю не было нужно, чтобы ты прятал меня по лесам.
Я тихо выругался.
– К словам не цепляйся. Хитрости твои бабьи мимо меня пройдут. Не люблю попусту болтать.
Из кустов на нас таращились дикие Гранадубовы лешачата: худые, серо-зелёные, с целыми кронами запутавшихся веток на головах. Я показал им соколий камень: смотрите, сокол я, и спутники мои под моей защитой. Мне не хотелось, чтобы они позвали Гранадуба.
Огарёк подобрал с земли несколько шишек и начал ловко подбрасывать их, тут же ловя другой рукой. Я диву давался: надо же, такое ведь только у скоморохов увидишь. И точно, вспомнил: Огарёк ведь не раз грозился показать, чему научился, пока ходил с ватагой.
– За это ты деньги брал? – спросил я.
Огарёк осёкся, ошибся, и все шишки посыпались на землю. Он сгрёб их пятернёй и шустро убрал в карман, словно и не было ничего.
– Брал. Повезло тебе, что сейчас с тебя не прошу.
