Он ехидно сощурился, глядя на меня, но тут же помрачнел и отвёл взгляд. Я понял, что это из-за Игнеды, которая норовила вот-вот положить голову мне на плечо.
– Не будем спорить, кому из нас повезло. Вот княгиню отвезём, а потом поможешь мне найти скоморошьего князя. Ты на меченого похож, заманишь его для меня? Прикинешься, что в гильдию хочешь и на всё готов. Что, приведёшь мне властителя Мори?
Огарёк хмыкнул себе под нос и выразительно подсел ближе к заячьим тушкам. Вздохнув, я отрезал ему щедрый ломоть горячего мяса и протянул на ноже.
– У нас в тереме первый кусок достаётся князю, – заметила Игнеда. – Что же ты, ставишь мальчишку-калеку превыше меня и себя самого?
Рудо сел вплотную к Огарьку, выпрашивая хрящи, и мальчишке приходилось отворачиваться, есть украдкой и быстро, пока пёс не потерял терпение. Я отрезал ещё кусок и поднёс Игнеде.
– Мы не в тереме, в чаще лесной. Какие тут порядки? Кому захотел, тому первому и подал. А мог бы один всё съесть и поделиться только с псом. Здесь свои князья, лесные, стало быть, и ты не княгиня.
Игнеда скривила нос, но заячье мясо схватила жадно, не боясь запачкаться жиром. Мне это понравилось.
Я уж думал, она оставила свои бабьи сладкие речи, но, едва мы расправились с трапезой, начала по новой. Положила голову мне на плечо и томно вздохнула.
– Спать-то холодно на земле будет. Ляжешь рядом, соколик?
Говорила, а сама прижималась ко мне жарче и жарче. Кровь прилила к моему лицу, и вовсе не догоравший костёр был тому виной. Отпихнуть Игнеду я не мог, но и терпеть такое самоволие не собирался. Огарёк нарочно цокнул языком громко и отвернулся, стал пристраиваться на ночлег. Довольный Рудо уже дремал, но по чутко подрагивающим ушам ясно было, что мимо такого стража никто не проскочит.
Я и не заметил, когда Игнеда успела положить руку мне на грудь, а губами почти прижаться к шее. От неё дивно пахло: лесом, какими-то душистыми маслами и дико, терпко – дичью, что служила нам ужином. Я понял, что ещё миг – и не смогу сдержаться, потому резко встал и сорвал несколько пушистых еловых лап. Игнеда смотрела на меня с досадой и недоумением.
– Не замёрзнешь. Ветки тебе постелю рядом с костром, согреешься. Не зима, ночь не студёная, а дождь уже и кончился.
Игнеда обиженно устроилась на постели, что я соорудил для неё, и до самого утра не произнесла ни слова. А мне спалось неважно: никак не шли из головы её горячее дыхание и чарующий запах.
Как всегда это бывает, осень нагрянула внезапно, застала нас врасплох, спустилась откуда-то сверху, и в одно утро лес стал прозрачным, зазолотились монетками листья берёз и вязов, алым кружевом накрылись рябины, а под ногами развернулся шуршащий ковёр, по которому даже лапы Рудо не могли ступать бесшумно. Скоро, скоро нечистецы заснут глубоким сном до самой весны, скоро станут леса и реки пусты, тихи, отдадутся на волю других, студёных и зимних сил, и только друг мой Смарагдель, вечно мающийся без сна, будет слоняться по своим опустевшим угодьям, да засядут за печками домовые, летом бродящие по дворам и конюшням. В былые годы мы со Смарагделем частенько коротали зимние вечера вместе, за чаркой терпкого лесного сбитня или доброй браги. Иногда спорили даже, кто больше выпьет, и Смарагдель неизменно перепивал меня, а я позорно забывался хмельным сном и просыпался под смех лесового. Мне стало тоскливо. Гложило меня разное, и это разное могло разрушить всё, чем я дорожил. Удастся ли ещё вот так беззаботно посидеть с единственным неспящим лесовым?
За дни пути тропы много раз ныряли в самые глухие чащи, истончаясь почти до толщины девичьей косицы, и так же много раз выводили в сторону деревенек и одиночных дворов, и кое-где мы даже останавливались, не всё ведь спать под небом и грызть лисьедухи да пойманную дичь. Откуда-то нас гнали, даже не выслушав: чурались чужаков, которые могли принести Морь в их тихие уголки, и я не мог их винить, вспоминая Видогоста. Где-то тревожно пахло дёгтем и можжевельником, где-то мирно смердело скотом, помоями и гнилыми яблоками, но в целом всё было спокойно.
В один из дней тропа вывела нас на утоптанный пустырь, расположенный на равном расстоянии от трёх крупных деревень. То было брошенное шутовское стойбище. Покидали его, видимо, в спешке. Земля была изрыта следами человеческих ног и лошадиных копыт, вокруг прогоревших костров разбросали головни, две телеги изломали, одну перевернули кверху колёсами… Лоскутный шатёр изодрали в клочья и бросили бесформенным кулём. Я спешился, внимательно осматривая место. Судя по всему, скоморохи покидали стойбище неохотно, едва ли не с боем – тут и там валялись обронённые вещи, я нашёл даже вдавленную в грязь пищалку в виде птицы.
– Сами ж они где? – тихо спросил Огарёк, смотря по сторонам испуганно и недоверчиво.
– Прогнали, ясно то, – ответила вместо меня Игнеда. – И правильно сделали. Я бы тоже приказала изгнать.
Среди лоскутов шатра и груд какого-то хлама что-то тихонько вздохнуло. Огарёк поковылял туда, на всякий случай пригнувшись.
