Возвращались мы второпях, и усилием воли я остудил свой разум, принудил себя думать не о мести, а о том, как скорее сообщить всем товарищам и уберечь Игнеду. Уже ступив на улицы Топоричка, я запоздало подумал, что не стоило отправлять княгиню одну, особенно сейчас, когда тот, кто сотворил такое с Пустельгой, где-то неподалёку, и выдохнул, когда увидел Игнединого коня у трактира. Убедившись, что никто не смотрит, я отвязал скотину. Если владелец узнает, решит, что кто-то взял, покатался в шутку и бросил на дороге. Конечно, велика была вероятность, что и Игнеду узнают, догадаются, кто она, но выбирать уже не приходилось – нужно было как можно скорее отправить вести остальным соколам, собрать на совет.
Огарька я отправил наверх, к Игнеде, и он пошёл безропотно – испугался, видать, всего, чего насмотрелся. Трактирщик подтвердил, что приехала женщина в крестьянском платье, но не с крестьянским лицом. Я заплатил ему, чтобы никому ничего не говорил. Усатый трактирщик спрятал монеты в карман и торжественно поклялся хранить молчание. Я ему не поверил.
Я попросил бумаги и чернил, засел в укромный угол и начал писать. Первое письмо пришлось спалить в свечном пламени – таким неуклюжим и горячим оно вышло, от каждой строчки веяло страхом. Соколы так не пишут. Соколы рассудительны и всегда мыслят здраво. Я писал, как проклятый, оставляя уродливые чёрные кляксы и проливая брагу, но и второе, и третье, и четвёртое письмо постигла участь первого.
Пепел разлетался по столу, чёрные ошмётки попадали в кружку, пламя жгло мои пальцы, и редкие посетители, наверное, видели во мне безумца, не признавали гордого Страстогорова сокола, а если кто и признал, наверняка подумал, что время моё ушло, истончилось и стал я кем-то вроде засыхающего куста.
Лишь на шестом письме я понял, что брага, наконец, достаточно уняла мою дрожь, чтобы слова выстроились ладно и по делу, чтобы мой ужас и гнев улеглись, осели в груди и позволили выразить всё случившееся сухо, толково, без лишних суетливых фраз.
Едва я переписал письмо в последний раз и капнул сургуча на сложенный лист, как дверь распахнулась, впуская в зал трактира ветер, который всколыхнул огонь в очаге и обдал мою спину влажным холодом.
– Именем князя Страстогора всем замереть на местах! – прогремел знакомый голос.
Отяжелевшим пьяным разумом я понял, что дела мои хуже, чем я полагал.
Медленно обернувшись, я увидел Казиму, старшего Страстогорова дружинника, а с ним – десяток его лучших бойцов. Все как на подбор: дюжие, плечистые, поджарые, в багряных кафтанах с филиновыми крыльями на плечах.
– Обыскать зал! – приказал Казима.
Дружинники кинулись натасканными псами: кто принялся трясти хмельных посетителей, кто заглядывал под столы, кто лавки и полки обшаривал, не стесняясь скидывать на пол горшки и туеса. Усатый трактирщик выбежал из кухни, замахал руками, загрохотал бранью, но его тут же скрутили, заломили руки за спину и прижали коленями к полу. Тут уж я не выдержал, выпрямился во весь свой немалый рост и прикинул, что могу сделать. Голову кружило, и я жалел, что столько выпил.
– Чем служить тебе могу?
Казима вытянулся по струнке, как принюхивающийся лис, – сам-то он никого не тряс и ничего не обыскивал, возвышался в центре зала столбом, боялся руки запачкать.
– Кречет, старый друг!
Он елейно заулыбался, но улыбка его всегда была что отравленный мёд. Казима шагнул ко мне, но осторожно, крадучись. Я выпятил грудь и скрестил руки. Чтобы не пошатнуться спьяну, пришлось пошире расставить ноги, но Казима этого вроде бы не заметил.
– Зачем своих молодцов сюда привёл? – спросил я. – Что Страстогору нужно в Топоричке?
Казима облизнул узкие губы и прикрикнул на дружинников, чтобы отпустили трактирщика. Старик с трудом поднялся, потирая поясницу и продолжая браниться, но уже не так яростно.
– Мы ищем женщину, – произнёс Казима громко, для всех, но не сводя с меня колких серых глаз. – Если кто-то встречал по пути незнакомку, богато одетую всадницу на дорогой кобыле зольмарской породы, то попрошу вас немедля поведать мне.
Я насмешливо фыркнул Казиме в лицо.
– Что же ты думаешь? Богатая всадница поедет в Топоричек? Да ты хоть раз здесь бывал? Собаки брехучие да девки грудастые – больше никого тут нет, незачем знатной бабе сюда соваться. Если только твоя богачка не решила податься в блудницы.
Несколько мужиков одобрительно засмеялись, подтверждая мои слова. Желтоватое Казимино лицо стало бледнее обычного – я знал, как он ненавидит меня и как ярится, если я встаю у него на пути.
– Соколы – умные птицы, – шикнул он. – Но что сокол делает в
Казима многозначительно взглянул на своих воинов, которые успели обыскать весь нижний этаж и, не найдя никого похожего на богатую беглянку, собрались вокруг своего воеводы.
