– А Жалейка? – всполошился Энгле.
– Безумцу – место среди таких же, – буркнул Велемир. – Захочет – ускачет, на козлиных-то ногах.
Мелодия изменилась. Томный печальный мотив споткнулся, кувырнулся прихотливым переливом и полился шумным потоком. На сцену выкатили жердь, закреплённую на платформе с колёсами, а следом вышла невысокая хрупкая девушка, до подбородка закутанная в плащ из дорогого тёмно-синего бархата, расшитый золотом и серебром.
Деревенская молодёжь постепенно стекалась на поле; все нарядные, но нерешительные, они останавливались стайками в некотором удалении от сцены, толкались и тихо переговаривались, гадая, можно ли подойти поближе. На гладких лицах светился восторг.
Девушка на сцене ловким движением развязала ленты, удерживающие плащ, и тяжёлая ткань упала к её ногам. Ним ахнул: почти всё тело девушки покрывала мелкая сверкающая чешуя, как на рыбьем брюхе, но отливала она так, словно каждую чешуйку венчала капелька росы, в которой отражался свет цветных фонарей. Лишь поднимаясь к ключицам, чешуя мельчала и сливалась с кожей, так что на шее и лице её не было вовсе, только перламутровое сияние выдавало, что девушка отличается от простых людей. Меченая надменно оглядела зрителей, которые замерли, задержав дыхание. Её веки блестели от какой-то дивной краски и походили на сине-зелёные стрекозиные крылышки.
– Какая красавица… – выдохнула Мейя. Она отцепилась от Велемира и шагнула вперёд, ближе к сцене. Жалейка подмигнул ей, продолжая выдувать мелодию в компании музыкантов, возглавляемых старухой с костяным инструментом.
Чешуйчатая девушка обхватила руками жердь и ловко, по-беличьи взобралась на самую вершину.
По полю прокатился вздох.
Даже Велемир замер, будто заколдованный сверкающей гаеркой. Сомнений не оставалось, эти шуты – вовсе не те, что превращали свои представления в кровавые побоища. Эти – совсем другие, но кто знает, что у них в головах?
Старуха-музыкантша склоняла голову то влево, то вправо, не отрывая губ от костяной дуделки, закручивая мелодию так, как ей самой хотелось. Её помощники с готовностью и воодушевлением подхватывали любой новый мотив, и только Жалейка заметно сбивался, краснел и виновато улыбался в паузах, зато выглядел таким счастливым, что даже смущение ему не мешало.
Гаерка забралась на макушку жерди и принялась не то плясать, не то бороться с кем-то невидимым, плавно и пылко изгибая тело, рисуя руками узоры в воздухе, и каждое её движение было исполнено такой грации и небеспричинного самолюбования, что не верилось, будто под сверкающей кожей – человек, а не заговорённая ящерка. Она почти не держалась – так, слегка, зацепившись одной ногой, а всё остальное обнажённое и гладкое тело вилось, плескалось, будто не было в нём ни мышц, ни костей, одна сплошная красота и гибкость.
После девушки-ящерицы выступали другие. Грузный мужчина с густым медвежьим мехом на плечах, руках и груди с лёгкостью поднимал двух женщин: одну – в маске, закрывающей глаза, и в платье из живых бабочек, другую – печальную красавицу с кожей, отливающей золотом. Женщины плясали, стоя на вытянутых руках мужчины-медведя, а золотокожая к тому же играла на гуслях.
Юноша с острым рогом прямо посреди лба и широкими перепончатыми стопами пел красивые песни на языке, которого Ним не понимал. Женщина с руками-ветками поджигала свою кожу, больше похожую на грубую сосновую кору, и каким-то чудом огонь перебегал с плеч на спину, со спины на живот, вспыхивал ярко и затухал, не причиняя ей ни малейшего вреда. Выступали и девочка с совиной головой, и старик с перекошенным лицом, ко лбу переходившим в рогатый олений череп, и парень с нежными листочками на лице и руках, боязливо съёживающимися от малейшего дуновения, и человек-ворон, сплошь в жёстких чёрных перьях, с чудовищными когтями на скрюченных пальцах…
Публика вопила от восторга, ахала, вздыхала, причитала и вскрикивала. Покачивающиеся фонари обливали цветными пятнами полузвериные тела, невиданные лица, рога, когти, перья, ветви, наросты, чешую… Ниму казалось, что он видит дивный сон, вдохновлённый каким-нибудь крепким княжеским пойлом, – осознание того, что всё это происходит на самом деле, просто-напросто не помещалось в голову.
Постепенно народу на поляне прибавлялось, и скоро Ниму уже казалось, что вся деревня собралась здесь, поглядеть на дивных шутов, каких никто здесь никогда не видал. Из-за леса выплыла медная луна, и яркостью она могла поспорить с дорогими скоморошьими фонарями. Хотелось есть, и даже это желание скоро исполнилось, как по волшебству: деревенский пирожник приволок полный лоток свежих пирогов со снытью, яйцом и пшеницей, и на остатки монет Велемира они смогли выторговать пирогов с запасом. Перстень Энгле решили пока не разменивать: Ним и вовсе думал, что лучше было бы отдать его Мейе, да только стыдился предложить, пока она сама не попросит.
