Огарьку, видно, понравилось, что я сказал «мы» и «нам». Пусть думает, как хочет, а что есть, то есть: трое соколов осталось, и с одним из них – мальчишка, познавший скитальческую жизнь и желающий вроде бы к стае примкнуть. Кто знает, как всё повернётся?
Он шмыгнул носом и слабо улыбнулся одним уголком рта.
– А всё же решил. Медведя Шаньгой назову.
Да уж. Ещё одно имя из тех глупых, которых я наслушался вдоволь. Но всё же пожал плечами и ответил:
– Шаньгой так Шаньгой. Пускай.
В Черени я бывал, конечно, много раз. Черень добрый город, красивый, пусть кому-то может показаться хмурым и неприветливым, но такой он только на первый взгляд. И люди бывают такие: смотришь на него – суровый бородатый мужик, даром что топором на тебя не машет, а выпьешь с ним по чарке – и чувствуешь если не родство, то хотя бы тепло, уже похожее на зарождающееся приятельство.
Избы и терема в Черени складывали из гладких и толстых еловых стволов, которые морили для крепости, вымачивали на северных берегах Русальего Озера, в болотах и реках, и стволы становились почти чёрными; слюда в частых оконных переплётах сверкала красно-рыжим, и чтобы дома не были такими мрачными, местные часто вырезали наличники и карнизы из белой берёзовой древесины, и смотрелось это так, будто старухи обрядились в кружева.
В Черени мне нравилось, но Горвень всё равно был милее.
Гранадуб вырастил вокруг столицы Чудненского непроходимые чёрные чащи, и чем ближе к городу, тем ниже спускались еловые ветки со свечками-шишками, бледно-коричневыми и чешуйчатыми. Только со стороны Тракта подъезд к Черени оставался открыт, и город встречал путников высокой стеной из тех же чёрных брёвен, за которой виднелись купола теремов и святилищ, красочные и сверкающие нестерпимо ярко по сравнению с угрюмой громадой леса позади города.
Мне всё казалось: вот-вот, ещё один ряд елей, ещё несколько лохматых побагровевших кустов – и покажутся стены, и закончится наш путь, отдам Игнеду Мохоту и поскачу, полечу дальше, за князем скоморошьим охотиться. Простимся с ней – исчезнет выросшее между нами нечто, а вместо него придёт, быть может, тоска от разлуки.
Но всё вышло по-другому.
Над моей головой просвистела стрела и воткнулась в еловый ствол. Игнедин конь всхрапнул, заржал, встал на дыбы, и вторая стрела едва не пробила ему ухо. Сперва я снова подумал на безликих, но быстро понял, что ошибся: оперение этих стрел было багряным, красивым, такие только у княжьих дружин бывают. Некогда было разбираться, добра или зла желали нам дружинники: с головой расставаться я не собирался, ещё и в одном шаге от цели.
Я направил Рудо к Игнеде, схватил за узду коня, успокоил и пустил вперёд, из чащи скорей, а Огарёк будто прочитал мои мысли, вынул у меня из-за пояса ножик и метнул наугад, нам за спины. По крику я понял, что ножик нашёл свою цель.
План мой расстроился. Навстречу нам выскочили пешие дружинники со Страстогоровыми филинами на кафтанах, и только Золотой Отец отвёл стрелы, дождём посыпавшиеся в нашу сторону.
Нас окружили; со всех сторон лес расшевелился, вспучился, выпуская из хвойной пены вооружённых дружинников, и нам ничего не оставалось, кроме как спешиться и встать спиной к спине. Я обнажил кинжал и встал в боевую стойку, напустив на себя самый грозный вид, на какой был способен. Рудо ощетинился так, что стал казаться вполовину больше, и зарычал низко, утробно, будто чудище из навьего мира, зато медвежонок Шаньга захныкал жалобно, по-детски, и Огарёк, как нянька, стал его гладить, успокаивать, а сам не забывал скалиться и сверкать глазами на врагов.
– Не знал, что так скоро встретимся, предатель, – промурлыкал Казима, выступая вперёд. Его молодчики не опускали луки, и на нас сейчас была направлена по меньшей мере дюжина стрел. Да уж, погорячился я, маху дал с кинжалом: не поможет, не убережёт.
– Я хороший сокол и дерусь хорошо, – ответил я, глядя на Казиму зло и с презрением. – Ты можешь приказать своим людям стрелять, но всё равно мой кинжал пробьёт твоё горло быстрее, чем я упаду мёртвый от стрелы. А если хочешь по-честному, то прикажи опустить луки, сразимся один на один.
– Мне нет нужды тебя убивать, Кречет, – произнёс он почти ласково. – Князь сам с тобой разберётся. Отдай мне княгиню и беги в лес, к своим друзьям-нечистецам, проси у них прибежища. Скажу, не дался, сбежал. Сберегу твою жизнь, если она тебе дорога.
Спроси он это в начале моего пути, когда я ещё был полон сомнений, то я, скорее всего, согласился б. Но не теперь, когда молодчики Казимы прицеливались в мальчишку, бабу и детёныша звериного, это не считая меня самого, пса и коня. Из нас я один с оружием, а у этих – и луки, и ножи. Неправильно так. Во мне заклокотало, запылало, и если бы не страх за моих нерадивых спутников, я бы вытащил звёзды и разметал бы во всех, в кого бы успел, не задумываясь, чем это может обернуться для меня самого. Да, страшно быть загнанным, растерзанным неведомыми тварями, как Чеглок с Кобчиком и Пустельга. Но погибнуть в бою, защищая безвинных, – это достойно сокола.
– А ты отними, – рыкнул я.
