Взгляд Нима зацепился за что-то тёмное, шевелящееся, походящее на грозовую тучу, спустившуюся с небес. «Туча» взялась будто бы ниоткуда и теперь приближалась к городским стенам, а поравнявшись с первыми людьми, взорвалась десятками отдельных фигур. Раздались вопли.
– Чего такое? – всполошился Жалейка, вскочил на ноги. – Не может же…
– Сиди уж. – Велемир одёрнул его за подол рубахи. – Не хватало, чтобы за нами пришли. Давайте уходить отсюда, но осторожно, пригнитесь лучше.
Ним с трудом оторвал взгляд от того, что творилось у стен: тёмные фигуры набрасывались на людей, прыгали по-звериному резво, на четвереньках, или передвигались на двух ногах, но ломано, будто у них были вывернуты суставы или переломаны хребты. Исчезали в одном месте, возникали в другом, припадали пастями к людским лицам, а может, это полудницы уже навели свой морок, исказили действительность, и не было больше веры собственным глазам. Переворачивались обозы, убегали в ужасе лошади, и сверху, со стен, полился дождь златопёрых стрел, не щадя ни лоточников, ни скоморохов, ни бездельников, ни мастеров, ни лихих тварей.
– Штиль! – Голос Велемира раздался прямо над ухом. – Скорей!
Ним вскинулся, подскочил, страх нахлынул разом, сплошной волной, будто и правда кто-то заморочил его разум, не позволяя сразу понять, что за беда пришла к стенам Коростельца. Твари, те же нелюди, жуткие, неживые будто… они что, захватили всё в Средимирном или преднамеренно появляются там, где задерживается Ним?
Низко пригнувшись, Ним бросился вслед за Велемиром, но, не пробежав и дюжины шагов, упал, наткнувшись на Велемирову спину. Перед ними кто-то стоял. Какая-то часть сознания уже понимала,
Существо уже не было человеком. Стояло чуть сгорбившись, будто заваливаясь на один бок. Одежда истрепалась, где-то белела плесенью, где-то чернела… грязью? Кровью? Ним сглотнул ком, вставший поперёк горла. В разрывах лохмотьев виднелась плоть – синюшно-багровая, уже тронутая гниением, и тяжким липким смрадом разило от твари. Но самым страшным было лицо. Точнее, то, что
Под мятым капюшоном виднелись сбившиеся в колтуны волосы – сальные, грязно-серые, а за ними – пустота. Ни носа, ни рта, лишь вместо глаз ещё тлели тусклые серые угольки, неровно мигающие, будто готовые с минуты на минуту утонуть во тьме. В руке тварь держала что-то, показавшееся Ниму сперва окровавленным лоскутом ткани, но, присмотревшись, он понял, что это была кожа, целиком содранная с чьего-то лица. Тварь приподняла руку, будто хотела надеть чужое лицо вместо своего отсутствующего.
Мейя закричала. Ним и сам готов был зайтись криком, но в горле заклокотало, и единственным звуком, который он смог из себя выдавить, стал жалкий сип.
Я не убийца. Не охотник за головами. Не воин даже. Хоть доводилось убивать для князя, и не раз.
Первого я на всю жизнь запомнил.
Из личной княжеской дружины был, под старшим Казимой ходил, но Страстогор разжаловал его до подавальщика из-за пьянства. Князь насмехался в открытую, глумился перед всеми: вот, глядите все, допился, теперь только чаши винные носит, а самому глотнуть ни капли не позволено. Вместо кафтана алого – рубаха с тонким пояском, вместо секиры – черпак на длинной ручке. Сердился на князя, понятное дело, связей в дружине не растерял, вот и стал, яду накопив, подстрекать на смуту. Не знаю, всерьёз затевал или просто так желчью плевался, да и никто теперь не узнает. Я малой тогда был, только борода расти начала, а Страстогор уже крепко проверить меня решил. «Соколы не только записки носят, сокол – хищник, за князя камнем на темя упадёт, глаза выклюет», – наставлял Страстогор. Я подкараулил смутьяна в тёмном дворе, когда он из мыльни шёл. Бесшумно подкрался, захватил сзади да вспорол тонким ножиком горло. Долго меня рвало в кусты, а потом так же долго я напивался. Тоже от князя досталось, хоть и был Страстогор доволен.
И потом он не раз просил убрать кого-то, кто на пути мешал, кто козни строил, кто в немилость впал – и я убирал, губил, и каждый раз потом напивался так, что по три дня не мог поднять головы. Но сейчас было что-то другое. По-иному дрогнуло у меня в горле, когда Страстогор приказал. Шутовского князя убить – это не то, что подкараулить смутьяна. Не то, что воткнуть нож в грудь вероломной кухарки, которая задумала мстить за погибшего суженого. Личность скоморошьего главаря так обросла сказами и кривотолками, что не разглядишь её за ворохом выдуманных одежд, не разберёшь, что из того правда, а что – тысячу раз пересказанная и вывернутая наизнанку ложь. Этот соперник не дастся так просто, даже если я отыщу его каким-то чудом, то вряд ли смогу одолеть, подкараулив у мыльни. Тут нужно думать, думать много и тщательно, чтобы возыметь успех.
