Ходила молва, будто он часто гостит в Чудненском, будто изба его стоит на высоких ногах, прямо на топком берегу Русальего Озера. Говорили, будто могучий Гранадуб, лесовой, что заведует теми краями, благоволит ему, а верховный водяной Тинень и вовсе любит как сына родного. Я не верил. Нечистецы слишком горды, чтобы с людьми брататься, пусть и с князьями самонаречёнными. Лишь соколов они терпят, лишь соколам позволено летать там, куда простой человек не ступит. Но теперь вдруг, когда возникла такая нужда, я вспомнил об этих россказнях. Чем не помощь? Чем не подсказка? Куда ж мне ещё нестись, как не туда первым делом?
Ясно уже: дал трещину наш покой, все наши Княжества хворы, покрылись гнильцой. Если у человека гниёт рука, волхв-знахарь отнимет её, отделит от тела, чтобы не шло дальше, не травило кровь. Стало быть, наша рука – это князь-скоморох, никому не знакомый, неизвестный, скрытный, и если надо его отнять, раздавить, то я сделаю это. Для Княжеств. Для Страстогора. Для Видогоста, которому уже не помочь.
Теперь путь наш лежал на север, оттуда – к востоку, в сторону Русальего Озера, в Чудненское. Огарёк затих, когда я рассказал ему, с чем на этот раз отправил меня князь, – не то испугался, не то дыханье спёрло от тайного восторга, но назад не запросился. Только когда мы обогнули полукругом Горвень и помчались вдоль широкой дороги с мелкими топями и тонкими берёзками по обеим сторонам, спросил:
– А правда, что у мавок со спины потроха видно?
Не бывал у озера, значит. Не видел местных нечистецей. Я хмыкнул:
– Так ты со спины на них не смотри. Спереди побольше интересного. Лесавок Смарагделевых видал? Вот у иных мавок груди дважды пышнее, чем у тех.
Огарёк фыркнул смущённо, а я ухмыльнулся себе под нос. Можно всю жизнь прожить в Княжествах, а ни разу с нечистецами нос к носу не сталкиваться. Иные, знаю, и не верят в них вовсе, считают россказнями бабкиными, особенно в тех краях, где лесовых и водяных днём с огнём не сыщешь. Я не мог порицать Огарька, чужеземца, за то, что спрашивает такое.
Лесные дороги всегда полнятся звуками, мягкими, робкими, шуршащими, вместе они плетутся в ноздреватую дырчатую шаль, и с непривычки не всякий различит, какой из звуков – родной, лесной, а какой – пришлый, навязанный. Мой искушённый и чуткий слух давно уловил, что в привычную дорожную песнь вмешался новый голос. За нами кто-то скакал, почти нагонял моего резвого монфа, значит, то был не обоз и не крестьянская кобыла, а настоящий скакун. Пустельга? Ещё кто из соколов? Я чуть осадил Рудо, чтобы бежал помедленнее, позволяя преследователю нагнать нас. За спиной привычной тяжестью висел лук с полным колчаном стрел, на поясе – кинжал, ножи и звёзды тоже все были при мне, и я нисколько не заботился о том, что преследователь может желать нам зла: не единожды раскидывал безликих тварей, а лихих людей и подавно. Скорбь моя успела вырасти в тихую, но крепкую злобу, и, встреться мне враг, я бы расправился с ним играючи, не помешала бы даже слабость, ещё остававшаяся от болезни.
Я развернул Рудо, пёс встал посреди дороги и навострил уши, тоже почуял. Огарёк завозился позади меня, выглядывая из-за спины.
Ожидал я разного, но только не того, что увидел. Красивая породистая кобыла редкой серебристо-лиловой масти несла на себе молодую женщину, облачённую в вызывающе дорогое платье, вышитое золотом и жемчугами. И кобылу, и всадницу я хорошо знал, но вот уж не думал, что когда-нибудь встретимся среди дороги, да ещё и где: в северных болотистых предместьях Горвеня…
– Игнеда? – спросил я, хмурясь. И сам знал ответ: кто, как не она? – Что ты здесь делаешь? Страстогор отправил?
По лицу княжьей жены понял: нет, не посылал, не знает даже, где она, а сама Игнеда боится до смерти, что муж её отыщет. Белое лицо её оставалось невозмутимым, как всегда, высокомерным, отстранённым, но глаза сыпали искрами страха, а щёки пылали румянцем. Я никогда не видел Игнеду такой растревоженной. И такой красивой.
– Кречет, – промолвила она с облегчением. – Помоги мне, прошу.
С каждым мигом происходящее нравилось мне всё меньше, но не мог же я развернуться и броситься лесами да болотами, от княжьей жены скрываясь? Хотя бы выслушать, хотя бы позволить высказать, что в глазах изумрудных плещется.
– Чего хочешь? – спросил я угрюмо, стараясь, чтобы по одному тону поняла: не пойду против воли князевой, не проси, возвращайся, пока не поздно.
– С собой меня возьми, – горячо выпалила Игнеда. – Увези из терема.
Смеялись надо мной, верно, Господин Дорог и Владычица Яви. Все девки, что делили со мной ложе или просто тянулись ко мне алыми губами, просили взять их в княжий терем. А эта, что стоила сотни простых баб, молила забрать её из мужниных хором.
Огарёк закашлял в кулак, смех сдержать хотел, наверное. Не будь перед нами Игнеды, я бы отвесил ему подзатыльник.
