– Камни берегут от нечистецей, – подтвердила Таволга. – Но от них в самом деле исходит дух, который и волхвы чуют. Может, и безликие идут по сокольим следам, как гончие? Сам решай, как по совести твоей будет: оставить камень или с собой забрать?
– По совести, мне домой надо вернуться и не вести никого на беду, – фыркнул Ним. – Забирайте камень, раз он у вас в Княжествах так ценится. Только не пойму – на что мне его та девка отдала? Правда уберечь хотела или, наоборот, отвести беду от своей семьи думала?
Таволга со вздохом отошла от окна и присела напротив Нима. Её волосы слегка качались, будто на ветру, но никакого ветра в избе не было.
– Думается мне, она поступила так, как велел ей Господин Дорог. Одному ему известно, для чего ты тут.
Ним не сдержался и ударил кулаком по столу. Снова, снова Господин Дорог! И что же, помог он Энгле, так истово верящему в него? Послал на его путь сокола и…
Сокола. Если твари охотятся за соколами, значит, Энгле сейчас в большой беде.
– Я пойду, – заявил Ним, поднимаясь со скамьи. – Выпустите меня. Мой друг в опасности, между прочим, из-за вашего Господина Дорог. И если я могу ему помочь, я помогу.
– Каким образом? – Жалейка чуть не поперхнулся варевом ворожеи. – Ты сам-то понять не можешь, куда тебе надо и чего ты хочешь, мотает тебя туда-сюда, как листик на речной глади, так как другому поможешь? Не-е, друг, чтобы помочь кому-то, нужно сначала помочь самому себе.
Ворожея ласково улыбнулась Жалейке, убрала со лба его медовые кудри, будто он был ей ближе сына родного.
– Молодец, Жалейка. Умные речи говоришь. А ты, Мальчик-с-Камнем, слишком молод, слишком быстр, слишком чужд. Учись слушать и видеть, учись думать и понимать, и мир, быть может, откроется тебе с правильной стороны.
– Нет нужды, – процедил Ним и отвернулся.
– Он сейчас скажет, что хочет домой, – добавил Велемир. – Вы правы. Слишком чужд. Себе чужд и разуму своему. Никак не поймёт, чего ему надо. И моих сил больше нет с ним нянькаться, Мейи достаточно. С ней и так непонятно ничего, ещё этого здорового мужика уговаривать. Вернусь обратно, и пусть сами разбираются без меня дальше.
– Вот, и в тебе голос проснулся! – Таволга едва не хлопнула в ладоши, такой радостной стала, как девица у ларька с цветными лентами. – А тебе что совесть говорит? Вижу, ты юноша серьёзный, и совесть у тебя должна быть крепкая, настоящая. Скажи мне.
Она обвила пальцами ладонь Велемира, будто они были уединившимися влюблёнными. Велемир смутился, рассеянно провёл по волосам и жадно, требовательно уставился на ворожею.
– Хочу, чтобы с моей семьёй всё было по-старому. Чтобы отец дома был и матери с сестрой ничего не грозило. Чтобы можно было возить мёд и свечи на торг в Коростелец. Но прежде хочу, чтобы эти двое нашли свои места и осели там, чтобы сняли с моих плеч груз волнений за их судьбы.
– Какой хороший мальчик! – Таволга возликовала. – Мужчина почти. Хорошо, это хорошо. Им повезло, что они встретили тебя. Верю, будет, будет всё, как пожелаешь. Устроишь их скоро, очень скоро, а потом и сам домой повернёшь. Совесть твоя чистая, не болит ни за что, но очень боится отяжелеть, пятнами покрыться.
Мейя вжалась в стену, когда взгляд Таволги вдруг посуровел и обернулся к ней.
– А тебя, девочка, я спрашивать не стану. Совести твоей я не вижу: так она черна. Если б не Жалейка, не приняла бы тебя никогда, и погибай ты от лап тварей безликих под запертыми дверями моего дома.
Мейя побледнела хуже бумажного листа, глаза тут же налились слезами. Ним пожалел её: ворожея не могла знать, через что прошла Мейя, поэтому слова её оказались так жестоки. Велемир положил руку на плечо Мейи, она вздрогнула, будто собралась вскочить и бежать, но успокоилась, узнав друга.
Снаружи что-то творилось. Окна заволокло тьмой, стены дома дрожали, будто от сильного ветра, завыла печная труба. Что-то смутно напоминающее сильную грозу, а может, очередное необъяснимое нечто – Ним устал строить догадки. Ему хотелось взяться за блокнот, нарисовать что-то монотонное и успокаивающее, с множеством мелких деталей и штрихов. Вспомнились и прекрасные, будто светящиеся изнутри картины на дереве, какие могли научить писать мастера Солоноводного… Права оказалась ворожея: он сам сейчас не знал, чего больше хотел.
– Как твои ноги? – спросила Таволга у Жалейки. Жалейка опустил ресницы и пробормотал:
– Неплохо вроде бы…
– Сапоги не хуже подков?
Велемир вскочил, словно его ужалил кто-то, скривил рот в ярости и презрении и выставил на Жалейку палец.
– Так я и знал! Меченый!
Жалейка осуждающе покосился на ворожею, а та ухмыльнулась, и Ним подумал, что она, должно быть, нарочно спросила.
– Меченый. – Жалейка выпрямился во весь рост, гордо упёр руки в бока. – Что с того? Спас тебя и твоих олухов-дружков, а мог бы ничего не делать, сам удрал бы скорее.
– Вот откуда про Морь знаешь! Сам переболел! Прав я?
– Прав.
