Пыль грез. Том 2 полностью

Кто собирался здесь сражаться – высшие силы? Появятся ли вот-вот, словно клыки в хищных челюстях, акриннайские духи? Не готовы ли боги Белолицых – их неупокоенные предки – выбраться прямо из мерзлой земли, распевая заунывные, алчущие крови гимны? Останется ли смертным лишь вжиматься в землю, пока над ними ярятся в схватке взошедшие? Небо наверху тоже раскололось надвое, к востоку – хрупкий утренний свет, к западу – непроницаемый ночной мрак. Такого неба еще никто не видел – ни баргасты, ни акриннаи, ни сафинандцы, ни д’рас. Зрелище переполнило их ужасом.

Иней покрыл траву, поблескивал на железе и бронзе, а со стороны грозового фронта все тек и тек ледяной воздух. Ни в той, ни в другой армии не слышалось дерзких песен и речевок. Воинов словно сковало противоестественное молчание – даже когда две огромные человеческие массы увидели одна другую.

В трепещущем небе не было ни единой птицы.

И все же армия акриннаев продолжала сближаться с ненавистным врагом; враг же стоял в неподвижности, их ожидая.

В тысяче шагов к западу от позиции баргастов лежало тело женщины, свернувшейся в клубочек среди мерзлой травы, привалившись спиной к обросшему лишайником валуну. Место, где можно прилечь, последнее гнездышко ее последней ночи. На бледной коже алмазной чешуей сверкал иней.

Она умерла в одиночестве, в сорока шагах от тела брата. Но смерть постигла лишь плоть. Женщина, которую звали Хетан, жена Оноса Т’лэнна, мать Абси, Стави и Стори, умерла еще до того. Тело же способно бродить отдельно от мертвой оболочки души, иногда еще несколько дней, иногда – годами.

Она лежала на промерзшей почве, являя сцену окончательной капитуляции. Но разве ставшие свидетелями этого небеса хоть раз моргнули? Ни разу? Когда небеса моргают, сколько времени проходит между тем, как опустится тьма, и тем, как возродится свет?

Призраки, чьи крылья обгорели до черных пеньков, ждали, когда можно будет ответить ей на эти вопросы.

Сэддик, ты еще жив? Мне кое-что приснилось. Мне было видение, мертвый ящероволк, лежащий скрючившись на боку, его опасно блестящие на солнце кости. Выслушай мой сон, Сэддик, и запомни его.

Алчность это нож, чьи ножны – тщеславие. Если дать привлечь себя поближе, можно разглядеть злобный блеск. Ближе, так близко, что уже не уйти, а дальше все, как я сказала: за алчностью следует смерть, и она уже умерла дважды. Мне было видение. Она умерла в каких-то сорока шагах от своего брата, а в небесах над ней воюют две армии, и два зверя, два брата готовы вцепиться друг другу в глотки. Странные имена, странные лица. Выкрашенные белым, словно у Визитеров. Человек с печальными глазами по имени скипетр Иркул- лас.

Но что за небо, что за небо!

Алчность и тщеславие, Сэддик. Алчность и предательство. Алчность и правосудие. Все это причины, определяющие судьбу, и каждая их них лжива.

Она умерла еще до рассвета. Я взяла ее сломленную душу на руки. И до сих пор держу. Как Рутт – Ношу.

Я знала одного мальчика.

Абси, где ты?

Сэддик слушал ее, потом произнес:

– Бадаль, я замерз. Расскажи мне лучше про костры. Про огромные костры.

Но костры давно прогорели, оставив лишь пепел и золу. А холод… это холод иного мира.

Сэддик, послушай. Я видела двери. И они отворились.