– Бегать, ведьма, еще не разучилась? Ну, это твои заботы.
Он ударил коня пятками, направляя его вдоль извилистого следа повозки. А старуха пусть громыхает костями за ним, пока в труху не рассыплется, решив тем самым все его проблемы. Или, если хочет, пусть здесь стоит, таращится на все стороны горизонта по очереди и несет все, что ей заблагорассудится, – можно подумать, небеса соблаговолят ответить.
Повозка. Люди. Живые. Больше ему сейчас ничего не нужно, чтобы вернуться в здравый рассудок, –
– Плевать, – пробормотал он, – лишь бы живые.
Сандалат смогла дойти только до моста, где и рухнула. Вифал, проклиная все на свете, упал рядом на колени и приподнял ей голову, пристроив себе на бедро. Кровь струилась у нее из носа, ушей и уголков глаз. Губы блестели, словно накрашенные.
Трое нахтов – или как они в этом мире называются – куда-то пропали, вероятно, сбежали от того же самого, что навалилось на жену. Сам же он совершенно ничего не чувствовал. Мир был безлюдным, безжизненным, до мало-мальски существенного водоема, наверное, не одна лига – а ему так давно уже хотелось отыскать какой-нибудь корабль, чтобы уплыть вместе с ней подальше от этого безумия.
А сейчас жена, похоже, умирает.
На губах ее запузырилась алая пена, похоже, она пыталась что-то сказать – он нагнулся поближе, – да, это слова, целая фраза. Вифал выругался и отвел голову. Каждый раз, когда ей казалось, что он уже заснул, она принималась повторять именно это, снова и снова. Как молитву, или, по крайней мере, вступление к ней.
Кажется, в словах был жалобный оттенок, но лишенный чувства настолько, что резал, словно ножом. Да, жалоба, но под ней таится застывшая ненависть, шершавый ледяной комок. Верно, все очень сложно и многослойно – если только у него не воображение разыгралось. На деле они могут оказаться какой-нибудь ерундой, детской песенкой, что поют сломанной кукле, а голова ее тем временем болтается самым невозможным образом, глаза тупо таращатся из-под носа, раскрытый рот – словно рана на лбу…
Вифал встряхнулся. Самое раннее, что удается вспомнить, это отдельные запахи, звуки, разрозненные картинки, но не все сразу одновременно – во всяком случае, так подсказывал ему собственный опыт. В череп, как в кладовку, столько всего в беспорядке набито, что оказавшееся у дальней стенки давно уже раздавлено, от мебели лишь щепки остались, туда если и дотянешься, то достанешь какие-то бессмысленные кусочки…
Боги, как же он устал. А она тащила его сюда за собой, только чтобы умереть у него на коленях перед самыми воротами покинутого города, оставив его в одиночестве.
– …что ты еще наделала.
Ее дыхание сделалось глубже. Кровотечение прекратилось, он обтер ей губы грязным рукавом. Она вдруг вздохнула. Он наклонился к ней.
– Санд? Ты меня слышишь?
– Прекрасная подушка… вот только вонючая.
– Ты не умираешь?
– Все уже позади, – сказала она и открыла глаза – чтобы тут же со стоном снова их зажмурить. – Больно-то как!
– Я могу принести воды… тут река рядом…
– Давай.
Он осторожно снял ее голову со своего бедра, пристроил на поверхности дороги.
– Я рад, Санд, что все уже позади. К слову, что именно?
Она вздохнула.
– Мать Тьма вернулась в Харканас.
– А, вот и хорошо.
Спускаясь с перекинутыми через плечо слабо плюхающими бурдюками вниз по усыпанному мусором берегу, Вифал скорчил гримасу:
– Приветик, Мать Тьма, мы тут тебя уже заждались. Тебя и всех прочих богов с богинями. Что, решили опять позабавляться с сотнями миллионов жизней? У меня тут для вас одно предложеньице будет. Шли бы вы все на хрен отсюда, а? Оно куда лучше, когда нам в своих ошибках винить некого, кроме самих себя. Тебе все ясно, Мать Тьма?
Опустившись на корточки у кромки черной воды, он погрузил в нее первый бурдюк, вырывающийся оттуда воздух громко забурлил.
– Что же до моей жены – не кажется ли тебе, что она и так страдала достаточно?
Череп его заполнил голос.
Река текла мимо, из погруженного в нее бурдюка поднимались пузырьки, потом кончились и они. Вифал продолжал держать его под водой, словно топил больную собаку. И не понимал, решится ли хоть когда-нибудь пошевельнуться.
Спустившийся мрак растрескал усеявшую долину замерзшую плоть вместе с костями, перехлестнул через северный гребень холма, пожрал редкие огоньки, еще плясавшие на обгоревших останках баргастского обоза.
Огромное поле битвы блестело и посверкивало – тела людей и животных сморщивались, теряя последнюю влагу, земля под ними топорщилась, выпускала из себя клинья твердой, как камень, глины, шевеля останки. Меж трупов сияло и дымилось железо.
