В последнее время он частенько вспоминал Леомана. Без особой причины – точнее, пытался понять, как тому удавалось вызывать в солдатах фанатичную преданность. Раньше Корабб верил, что это талант, дар. Теперь сомневался. Такие таланты делают человека бесчувственным. Быть последователем очень опасно, особенно когда узнаешь правду. А правда в том, что командирам вроде Леомана плевать на тех, кто идет за ними. Они собирают фанатиков, как богатый торговец копит монеты, а потом без сожалений тратит их.
Нет, что бы там ни говорили, адъюнкт лучше. Народ требовал себе кого-то вроде Леомана, но Корабб знал, каково это. Врагу не пожелаешь. С Леоманом всех бы поубивали до единого. Адъюнкт же заботилась о своих солдатах, возможно, даже чересчур. И если выбирать, он не задумываясь выбрал бы ее.
Недовольство – это болезнь. Именно оно разожгло Вихрь, в котором погибли сотни тысяч. Был ли хоть кто-то доволен, стоя над могильными ямами? Никто. И недовольство же заставило малазанцев поедать друг друга. Хорошо, виканцы истреблены, но кто в здравом уме поверит, что новая земля, которую поселенцы застолбили для себя, не отомстит? Рано или поздно она обратит пришельцев в прах, а ветер его развеет.
И даже здесь, в лагере Охотников за костями, недовольство распространялось как зараза. Просто так – от скуки и незнания. Что в этом плохого? Скука значит, что никого не порубят на куски. А незнание – это самая что ни на есть правда жизни. Раз – и сердце остановилось. Или беглая лошадь затоптала на ближайшем перекрестке. Или в черепе лопнул сосуд. Или с неба упал камень. Сама суть будущего – в незнании. Кто способен настолько разобраться в прошлом, чтобы все понять, и, все поняв, предсказать все что будет?
Капитан Добряк пригладил оставшиеся волосинки на гладком черепе и поудобнее уселся на своем складном стуле.
– Чем обязан, Сканароу?
– Я из-за Рутана.
– Я и не сомневался. Тут уже все про вас знают.
– Да не в этом дело. Не только в этом. В общем, кажется, я в нем ошиблась.
– Поспешила, с кем не бывает.
– Да нет. По-моему, у него ненастоящее имя.
– А у кого настоящее? Я, например, свое заработал путем многолетних взвешенных рассуждений. Думаю, и «Сканароу» неспроста появилось. Этим словом канцы в древности называли суку холмовой собаки, разве нет?
– Да не о том я, Добряк! Он что-то скрывает… Да, на первый взгляд история у него складная. Во всяком случае, в том, что касается временны́х рамок…
– Каких-каких рамок?
– Ну, в смысле, когда, где и что он делал. Все вроде бы сходится, но это-то и настораживает. Уж слишком гладко, как будто хорошо придумано.
– Или же все именно так и было.
– Сомневаюсь. Врет он, Добряк, нутром чую.
– Ладно, Сканароу, допустим. С каких пор вранье в малазанской армии стало преступлением?
– А если за его голову назначена цена? Если Когти спят и видят, как бы его прикончить, или Императрица послала за ним тьму соглядатаев?
– За Рутаном Гуддом?
– За тем, кто он на самом деле.
– Даже если и так, что с того? Какая теперь разница, Сканароу? Мы сейчас все дезертиры.
– У Когтей длинная память.
– После Малаза от них мало что осталось. Думаю, они приберегут яд для адъюнкта и других важных офицеров-предателей, героических ветеранов вроде меня и, конечно же, Кулаков – за исключением разве что Блистига. Ты, сдается мне, – добавил Добряк, – смотришь в будущее. Как вы двое остепенитесь, построите себе дом с видом на канские пляжи. Дымок из трубы там и выводок бородатых ребятишек, играющихся с огненными муравьями. Знаешь, Сканароу, я думаю, у тебя не будет проблем с тем, чтобы спокойно спать по ночам.
– Кажется, я начинаю понимать, каково было лейтенанту Поресу в твоем подчинении, Добряк. Все пускаешь на самотек?
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
– Ну да, ну да, – проворчала Сканароу. – А на это что скажешь: Рутан становится дерганым. Чем дальше, тем больше. Расчесывал бороду и чуть не стянул ее с подбородка. Ему снятся кошмары. А еще он во сне разговаривает на совершенно незнакомых мне языках.
– Хм, а вот это уже любопытно.
