— А пока, — продолжал харчевник, — если у вас найдется время, могу предоставить теплую ванну и губку для другой дамы — и, быть может, бутылочку медокского и бисквитов для вас?
Внезапно я понял, что с тех пор, как завтракал в обществе Балдандерса и доктора, здорово проголодался, а Агия с Доркас, вполне возможно, ничего не ели весь день. Я кивнул, и хозяин повел нас наверх. Ствол дерева был толст — не меньше десяти шагов в поперечнике.
— Бывал ли ты нашим гостем раньше, сьер? Я покачал головой.
— Я как раз собирался спросить, что это за харчевня. Никогда не видел подобных.
— И не увидишь, сьер. Тебе следовало заглянуть к нам раньше — наша кухня славится на весь город, а свежий воздух способствует улучшению аппетита.
Я подумал, что это видно по нему (заправлять заведением, где столько высоких и крутых лестниц, и при этом отрастить такое брюхо — действительно требует отменного аппетита), но промолчал.
— Видишь ли, сьер, закон запрещает возведение любых зданий так близко от Стены. А мы зданием не считаемся, поскольку не имеем ни стен, ни крыши. Все, кто ходит на Кровавое Поле, — прославленные бойцы и герои, зрители, лекари и даже эфоры — заглядывают к нам. А вот и ваш кабинетик!
«Кабинетик» оказался круглым и замечательно ровным помостом, укрытым от шума и посторонних взглядов среди бледно-зеленой листвы. Агия села в обитое холстиной кресло, а я (должен признаться, ужасно утомленный) рухнул на кожаную кушетку рядом с Доркас. Положив на пол за кушеткой жердь с аверном, я вынул из ножен «Терминус Эст» и начал чистить клинок. Тут явилась служанка с водой и губкой для Доркас. Увидев, чем я занят, она принесла мне ветоши и масла, и я смог, сняв рукоять и гарду, смазать его как следует.
— Ты можешь вымыться самостоятельно? — спросила Агия у Доркас.
— Да, я люблю мыться, только не смотрите на меня.
— Попроси Северьяна отвернуться. Утром у него это прекрасно получилось.
— И ты, госпожа, — тихо сказала Доркас. — Я не хотела бы, чтобы ты смотрела. Мыться лучше в одиночестве, насколько это возможно.
Агия улыбнулась, но я снова кликнул служанку, дал ей орихальк, чтобы принесла ширму, и сказал Доркас, что куплю ей платье, если только в харчевне найдется что-нибудь подходящее.
— Не надо, — прошептала она. — Я — тоже шепотом — спросил у Агии, что, по ее мнению, творится с Доркас.
— Ей нравится ее одежда, это ясно. Вот мне весь день пришлось придерживать «декольте», чтобы не осрамиться на всю жизнь… — Она опустила руку, и разорванное платье ее разошлось. Высокие груди слегка блестели в лучах заходящего солнца. — А ее тряпье как раз достаточно прикрывает ноги и грудь. Есть, правда, прореха ниже живота, но ты, осмелюсь предположить, ее не заметил.
На помост поднялся харчевник в сопровождении официанта, несшего поднос с бисквитами, бутылкой и бокалами. Я сказал, что мне нужно обсушиться; он распорядился принести жаровню и сам принялся греться возле нее, словно в собственных жилых комнатах.
— Хорошо, — заметил он. — Солнце-то умирает, но не знает об этом — а мы это не только знаем, но чувствуем на собственной шкуре. Я всем говорю: если тебя убьют — хоть обманешь грядущую зиму. Ну, а если ранят — по крайности, не придется выходить наружу… Конечно, поединков больше всего бывает к концу лета, тогда это как-то более к месту. Не знаю, легче посетителям от этого, нет ли — убытку-то, во всяком случае, никакого.
Я снял накидку и плащ, поставил сапоги на табурет возле жаровни и встал рядом с харчевником, чтобы просушить бриджи и чулки.
— Значит, все, идущие драться на Кровавом Поле, заходят к тебе?
(Как всякий, кому вскоре предстоит умереть, я рад был бы узнать, что следую неким установившимся традициям.)
— Все? О нет, — отвечал он. — Да благословят тебя Умеренность и Святая Аманда, сьер! Будь оно так, харчевня давно бы уж не принадлежала мне — я продал бы ее и зажил в свое удовольствие в большом каменном доме с атроксами у дверей и десятком молодых ребят с ножиками под рукой, чтобы разделывались с моими врагами. Нет, многие проходят мимо и даже не удостаивают нас взглядом. Невдомек им, что другой возможности попробовать мое винцо может и не представиться!
— Кстати о вине, — сказала Агия, подавая мне бокал, до краев наполненный темно-красным старым вином.
Скорее всего вино было не таким уж хорошим: язык защипало, в изысканный вкус примешалась толика горечи — однако во рту человека уставшего и промерзшего до костей оно все равно оказалось чудесным, лучше лучшего. Бокал Агии тоже был полон, но, судя по раскрасневшимся щекам и блеску глаз, она уже успела опорожнить по меньшей мере еще один. Я велел ей оставить что-нибудь и для Доркас.
— Эта дева наверняка не пьет ничего крепче молока! К тому же это тебе, а не ей, скоро понадобится храбрость.
Я — возможно, немного покривив душой — сказал, что вовсе не боюсь.
