— Видел бы ты сам, Северьян, как смотришь на меня сейчас! Нет, я не знаю, о чем в ней написано. Просто… Ты никогда не слышал о том, что некоторые женщины обладают сверхъестественным даром предвидения? Знают то, о чем, казалось бы, никак не могли узнать?
Желание мое угасло почти без остатка. Я был испуган и зол, хотя сам не понимал, отчего.
— В Цитадели была гильдия таких женщин, и они считались нашими сестрами. Но ты не похожа на них ни лицом, ни телом.
— Я знаю. Но именно поэтому — послушай моего совета! Ни разу в жизни у меня не бывало прозрений; это — первое! Разве ты не понимаешь, что именно поэтому оно должно быть необычайно правдиво и важно — настолько, что им никак нельзя пренебречь? Сожги эту записку!
— Кто-то подбросил ее, пытаясь о чем-то предупредить меня, а ты не хочешь, чтобы я ее видел… Я спрашивал тебя, не твой ли любовник этот Серпентрион, и ты сказала, что — нет. И я тебе поверил…
Агия раскрыла было рот, но я жестом велел ей замолчать.
— Верю и сейчас. Судя по тону, ты говоришь правду, но все же каким-то образом хочешь предать меня. Скажи же, что это не так. Скажи, что действуешь лишь ради моих интересов.
— Северьян…
— Скажи.
— Северьян, мы — всего день, как знакомы! Я совсем не знаю тебя, и ты совсем не знаешь меня — так чего же ты хочешь? Ты, можно сказать, впервые покинул стены своей гильдии, и я время от времени старалась помочь тебе. Хочу помочь тебе и сейчас.
— Оденься.
Я вытащил записку из-под края подноса. Агия бросилась ко мне, но я легко удержал ее и одной рукой. Записка, видимо, была кое-как нацарапана вороньим пером — я разобрал лишь несколько слов.
— Отчего я не отвлекла тебя и не бросила ее в огонь? Северьян, пусти меня…
— Стой смирно!
— Еще на прошлой неделе у меня был кинжал — мизерикордия с рукоятью из слоновой кости. Нам нечего было есть, и Агилюс заложил его. Будь он при мне сейчас, я зарезала бы тебя!
— Он остался бы в твоем платье, которое сейчас лежит вон там, на полу.
Я оттолкнул Агию, и она (вина в ее желудке было достаточно, посему — не только от силы толчка), пошатнувшись, рухнула в кресло. Поднеся записку к бреши в листве, сквозь которую в харчевню пробивался последний луч заходящего солнца, я прочел: «Эта женщина была здесь раньше. Не верь ей. Труд сказал, этот человек плач. Мама, ты пришла!»
Едва я успел прочесть это, Агия прыгнула ко мне, выхватила записку и швырнула ее вниз, за край помоста. Некоторое время она стояла передо мной, глядя то мне в лицо, то — на «Терминус Эст», который, уже в собранном виде, стоял, прислоненный к подлокотнику кушетки. Быть может, она боялась, что я отрублю ей голову и брошу ее следом за запиской. Но я не двигался с места, и тогда она сказала:
— Ты прочел ее? Северьян, скажи, что — нет!
— Прочел. Но не понял.
— Тогда и не думай о ней больше!
— Да успокойся ты хоть ненадолго! Она и предназначалась-то не мне. Скорее, ее подбросили тебе — но, коль так, отчего положили там, где она была не видна никому, кроме меня? Агия, у тебя есть дети? Сколько тебе лет?
— Двадцать три. Да, более чем достаточно, однако детей у меня нет. Если не веришь, взгляни на мой живот.
Я хотел было подсчитать в уме, но обнаружил, что не имею ни малейшего понятия о том, когда у женщин наступает зрелость.
— Когда у тебя впервые была менструация?
— В тринадцать. Значит, первого могла бы родить в четырнадцать. Ты это хотел высчитать?
— Да. Сейчас ребенку было бы девять… Будучи достаточно смышленым, он вполне мог бы написать подобную записку. Хочешь, скажу тебе, что в ней было?
— Нет!
— Как по-твоему, сколько лет Доркас? Восемнадцать? Девятнадцать?
— Северьян, что бы там ни было — выкинь эту записку из головы!
— Агия, шутки кончены. Ты — женщина. Сколько ей лет?
Агия поджала губы.
— Я бы сказала, что этой мелюзге лет шестнадцать-семнадцать. Она — сама еще ребенок.
Наверное, все вы замечали, что, стоит заговорить о ком-либо отсутствующем, как он тут же является, точно фантом, услышавший зов колдуна. Ширмы раздвинулись, и Доркас предстала перед нами — уже не в привычном облике жалкого, измазанного илом существа, но — полногрудой, стройной, грациозной девушки. Мне приходилось видеть кожу и побелее, но то была лишь болезненная бледность, тогда как кожа Доркас, казалось, сияла здоровьем. Волосы ее оказались золотисто-русыми, а глаза, как и раньше, были темно-голубыми, точно Мировая Река Уроборос из моего сна. Увидев обнаженную Агию, она хотела было вновь скрыться за ширмой, но тело толстухи служанки загородило проход.
— Оденусь-ка я лучше, — сказала Агия, — пока твоя любимица не сомлела.
— Я не смотрю, — пробормотала Доркас.
— А мне плевать, смотришь ты или нет. — Однако же, одеваясь, Агия повернулась к нам спиной и, точно обращаясь к густой листве дерева, добавила:
— Теперь нам действительно пора, Северьян. Горнист вот-вот затрубит.
— И что это должно означать?
