Провожу рукой по губам, касаюсь, зачем ты дала мне эту надежду, а потом мягко, но настойчиво отказала, отстранила, напомнила, кто я. Теперь до конца жизни не смогу забыть твой поцелуй, буду думать о том, что могло бы быть… Если бы я оставался вольным, если бы не побывал у Амиры и всех остальных, если бы не стоял в кафе перед тобой и прочими посетителями со спущенными штанами, боясь надеть их, ведь это своеволие…
Ощущаю, как щёки заливает жар стыда, господи, ничтожество, о чём ты думал, на что рассчитывал? Кого волнуют чувства раба? Только того, кто хочет над ними поиздеваться.
В этом доме, на этой планете вдруг стало так невероятно тесно. Или это в груди тесно. Не могу понять.
Наверное, она уже спит. Поднимаюсь, подхожу к двери. Не заперла. Выхожу, свою тоже оставила не запертой. Так странно, даже немного неожиданно, и так радостно. Ведь могла бы снова начать запирать, после всего.
Я только посмотрю, как ты спишь, как дышишь, на твоё расслабленное лицо, прикоснусь к волосам.
"Не извиняйся, родной," — что это, случайная оговорка, специально подобранное слово? Что бы ни было, так хочется услышать ещё раз… Хватит, хватит мечтать о несбыточном. Только посмотрю.
И вот уже час смотрю, не могу насмотреться, прикасаюсь к волосам — лишь бы не разбудить. Спи, любимая. Я ещё немного побуду у твоей кровати и уйду.
Не с моим счастьем.
Просыпается… вспыхивает мягкий свет — мысленный приказ отдала.
— Антер? — заспанно. — Что случилось?
— Простите, госпожа, не хотел будить вас, просто…
Предательская краска заливает щёки, что "просто", идиот! Пожалуйста, пойми меня без слов, не заставляй объяснять.
Понимает, смотрит задумчиво, подвигается вдруг, прикасается рукой к кровати:
— Ложись, — говорит, — у меня места много, разминёмся.
Боюсь поверить, не могу отказаться, смотрю вопросительно, кивает, поднимаюсь, отряхиваю брюки, аккуратно залажу под одеяло, не смею пошелохнуться.
Молчит. Ну, я и так знаю, что ничего мне позволено не будет и ничего ты от меня не ждёшь, просто, пожалела. Наверное. Пусть так. Я же чуть не свихнулся, размышляя о том, что ты можешь продать меня Амире. Или ещё кому-то. Сколько способов обдумал, чтобы не даться живым, если меня придут забирать, не представляешь. И не надо тебе этого знать… Так хочется удостовериться, что ты рядом, настоящая. Всё такая же ласковая. Завтра буду ругать себя и понимать, что, наверное, ещё сильнее упал в твоих глазах, но сегодня просто не могу уйти.
Если я стану свободным… когда-нибудь приеду к тебе. Наверное. Попытаюсь доказать…
Да что я ей докажу. Будто она ничего не знает или что-нибудь сможет забыть.
— Часто сюда приходишь? — спрашивает. Смущаюсь.
— Бывает, — говорю. — Иногда.
— Если не спится… приходи, — улыбается. — Я не против.
— Когда новый раб появится, мне уже дверь закрыта будет, — отвечаю. Зачем? Дурак.
Смеётся:
— Вот когда появится, тогда и будешь ревновать.
Вздыхаю. Всё она про меня понимает. А раз так… значит, не интересую я её. А ты что, на взаимность рассчитывал, раб?
Кажется, очень быстро засыпаю. Запах её тела, волос, тонкий, такой приятный аромат, отличный ото всех ароматов других женщин, убаюкивает, обволакивает… Мягкие локоны щекочут грудь, запоздало вспоминаю о какой-нибудь футболке, которую как всегда забыл надеть, осознаю, насколько это здорово — просто лежать рядом, ощущать присутствие, прикосновения. Просыпаюсь, схватив её в охапку, зарывшись лицом в соломенные пряди, тобой можно вместо воздуха дышать, любовь моя, жизнь моя…
Спохватываюсь. Как же отпускать не хочется. Тонкое шёлковое бельё, нежные стройные ноги. Не удерживаюсь, провожу пальцами по бедру. Только бы не разбудить.
Поздно. Смотрит, улыбается, глаза поблёскивают голубыми искорками, не говорите мне, что голубой цвет — холодный, это самый тёплый из всех цветов!
— Давно не спишь? — спрашиваю, не успев толком проснуться, осознать, где мы, что мы…
— Давненько, — смеётся, — ты так меня схватил и протестовал, что жаль было разочаровывать.
— Прости, госпожа, — смущаюсь. С неохотой отпускаю, пытаюсь успокоить взбесившееся тело.
— М-мм… Антер… давай… дружить.
Смотрит на меня, начинает хохотать, и я тоже смеюсь, хотя, признаться, не понимаю, чего она.
— Ох, — говорит, — как это глупо звучит, ты прости, я просто хочу, чтобы ты меня считал своим другом, пожалуйста, всегда, даже если мы ссоримся, пожалуйста, умоляю, не падай ты на колени, мне не нужно это, веришь?
— Верю, — шепчу, — другом так другом, буду счастлив стать твоим другом… любимая.
Хмурится, ругаю себя, ну зачем вслух сказал? Просыпайся давай, раб. Вспоминай о том, кто ты и где.
— Прости, госпожа…
Вздыхает.
— А как же друг? — говорит.
Молчу, не знаю, что сказать. Раздаётся позывной домашнего коммуникатора. Тали мысленно формирует экран, не стесняется меня, впрочем, кто бы это своего раба в своей постели стеснялся, но мне почему-то приятно.
Олинка, пожаловали, уже у входной двери… Глаза большие, потом сужаются, раздражением пышут, когда видит меня, может, и к лучшему, думаю… Пока не замечаю, что её руки лежат на плечах, держа две цепи, а сзади — два раба стоят.
