Но не только голос — все мускулы в теле расслабились. Савелий Никитич брел теперь заплетающимся шагом, спотыкался чуть ли не о каждую щепку… да вдруг и осел, одрябший, бесприютный, на песок. «Ни Липы, ни катера — никого! — вконец пригорюнился он. — Как теперь жить-то?»
Пришибленный горем, старик тупо смотрел перед собой в какую-то одну точку… Как вдруг эта точка стала расти и наконец превратилась в бледное лицо.
— Липа! — вскрикнул Савелий Никитич и кинулся вперед…
Но руки коснулись другого лица — мужского, скуластого. Оно было такое стылое, безжизненное, что от пальцев по всему телу разлился замораживающий холодок. Убитый лежал на спине, с откинутой в сторону рукой, которая сжимала винтовку с тусклым, в песке, штыком; его ноги заполаскивали волны, и каждый раз, когда вода стекала с отмели, широкие кирзовые сапоги издавали всхлипывающий звук, такой живой и жуткий.
«Вот и его они убили! — подумал Савелий Никитич со скорбью и злостью одновременно. — Но кто их звал сюда? Почему они еще здесь и убивают нас? Как это можно терпеть дальше?»
Теперь капитан ничего не различал перед собой, кроме винтовки со штыком, — и вот его рука потянулась к оружию, крепкая мускулистая рука старого царицынского бойца, чтобы восстановить, как и прежде, справедливость в этом пошатнувшемся мире.
Почти на самой круче, как бы наращивая ее, высились бурые, под цвет береговой глины, Дома специалистов — еще целехонькие, не обгорелые, без проломов и трещин в стенах, лишь с выбитыми кое-где стеклами в окнах, откуда выбрасывалось длинное, языкастое пламя.
Это были уже не добрые, гостеприимные сталинградские дома — отныне это были коварные и чуждые прежнему своим обличьем, слитые в одну крепостную стену пятиэтажные дома-близнецы, где засели вражеские пулеметчики. Под их обстрелом находилась и узкая береговая полоса, и полуторакилометровая ширь Волги. Врага надо было выбить в первую очередь из этих домов! — так, верно, думал каждый высадившийся боец, в том числе и Савелий Никитич, который теперь, будучи при винтовке, словно бы нарочно отрекался от звания речного капитана и самым законным образом, как ветеран рабочей гвардии Красного Царицына, причислял себя к гвардейцам Родимцева.
— Живей, живей, орлы! — слетал уже с нагорья вниз, под кручу, мальчишески-звонкий и трепетный голос комбата Червякова. — Ползи и рассредоточивайся!
Чтобы облегчить себя, гвардейцы сбрасывали под берегом мокрые разбухшие шинели и, все-таки неловкие, в прилипших к телу гимнастерках и штанах, в тяжелых всхлипывающих сапогах, из которых некогда было вылить воду, карабкались по глинистой крутизне и в душе, конечно, матерились, но вслух кричали молодецкое «ура». И Савелий Никитич взбирался вместе со всеми на кручу и тоже взбадривал и себя и других этим победным кличем, а когда голос вдруг осекся от натуги, прохрипел:
— Штурмуй, ребята, берег, как Суворов Альпы!
Но наверху пришлось залечь: от углового здания, из глубины подъезда, веером разлетались над прибрежными цветниками пулеметные очереди трассирующих пуль. Савелий Никитич видел, как срывались подсеченные мохнатые георгины и невольно поглубже втягивал голову в плечи. Однако его бесило это унизительное лежание. «Ежели заползти слева, со стороны улицы Халтурина, — рассудил он, — да ежели вдоль стены прокрасться к подъезду и одну-другую гранату кинуть, то немцу будет верная крышка».
Рядом, за клумбой, обложенной кирпичом, лежал долговязый боец, и было слышно, как пристукивали его зубы — то ли от озноба, то ли просто от страха.
— Эй, малый! — окликнул Савелий Никитич. — Как тебя кличут-то?
— Сенечкин я, Сенечкин, — торопливо отозвался долговязый.
— Гранаты у тебя есть?
— Есть, есть гранаты! Нам без них нипочем нельзя!
— Вот и ладненько, Сенечкин… А теперь не мешало бы нам обогреться после купанья.
— Оно, конечно бы… Простыл я страсть как!.. Зуб на зуб не попадает…
— Тогда айда за мной, сынок!
И Савелий Никитич пополз по-пластунски, укрываясь сначала за клумбой, а затем уже, как появился разлохмаченный, давно, видно с мирных времен, не стриженный кустарник, стал короткими перебежками продвигаться вдоль него, едва лишь струи трассирующих пуль отметывались вправо, и вновь сейчас же ложился и полз, когда опять нарастал свист каленого свинца. Лежа, он постоянно слышал позади себя шумное дыхание Сенечкина, заботливо осведомлялся:
— Ну как, угрелся малость, сынок?
— Даже взопрел, — отвечал довольный Сенечкин.
— Вот и ладненько! Теперь, значит, остается немцам дать жару.
Они уже достигли конца улицы Халтурина, выходящей к Волге; отсюда следовало напрямик, через сквер, ползти к угловому зданию. Савелий Никитич отдал Сенечнику на сохранение свою винтовку, взял у него гранату (она оказалась противотанковой) и, обсыпав себя палыми листьями, облепившись ими, как еж, пополз сквозь одичалые кусты и цветники…
