К дому удалось подползти незаметно. Здесь Савелий Никитич с нестарческим проворством, без обычного кряканья, вскочил на ноги и, прижимаясь спиной к стене, держа правую руку с гранатой на отлете, стал мягко, по-кошачьи, подбираться к зловещему подъезду. И когда левая, выброшенная вперед рука обхватила угол стены и ноздри уловили кисловатый запах раскаленных гильз, правая напружиненная рука швырнула гранату в каменную пасть подъезда. Раздался оглушающий треск, и сейчас же вылетело стрельчатое пламя, повалил белесый дым, смешанный с пылью.
— За мной, орлы! — донесся мальчишески-звонкий голос комбата. — Ура-а-а!..
Пока немцы на верхних этажах прилаживали пулеметы, чтобы перенести огонь с отмели по ближним целям, гвардейцы уже достигли Домов специалистов.
— Первой роте заняться очисткой этажей! — стоя в подъезде, среди командиров рот и отделений, командовал Червяков в клубящемся, еще не выветренном дыму. — Вторая и третья роты пойдут в направлении вокзала. А вы, товарищ Жарков и рядовой Сенечкин, — произнес он без всякого перехода, — будете представлены к награде. В свое время, когда возьмем вокзал. — И тут же зажег ручной фонарик, подбил коленкой кверху планшетку с картой и обратился уже к одному Жаркову: — Где мы сейчас находимся, капитан?
— В районе улицы Халтурина.
— Так, понятно. — Ноготь Червякова наискось чиркнул по слюде, предохранявшей скопированную на восковке карту прибрежного городского района. — А вот и конечная точка наступления — вокзал. Каков же наикратчайший путь к нему? Куда следует свернуть с улицы Халтурина — на Банковскую или на улицу Островского?
— На Банковскую, — отчеканил Савелий Никитич. — Отсюда путь короче. И километра не наберется.
— Что ж, двинемся по Банковской, — кивнул Червяков. — Вы, товарищ Жарков, будете сопровождающим.
После глухой черноты подъезда обожженное сталинградское небо показалось Савелию Никитичу особенно светлым. «Светает», — решил он, но, взглянув на восток, так и не разглядел зоревую полоску, зато увидел резко выдавленные из дымно-багрового воздуха, бесшумные среди грохота канонады, скользящие быстрые тени, похожие на летучих мышей.
Это были «юнкерсы». Построившись в одну линию, они разворачивались со стороны Волги для пикирования. Автоматчики, которые легкой опасливой трусцой бежали среди развалин улицы Халтурина, тотчас же, как по команде, легли вразброс — одни сжавшись калачиками, другие подогнув под себя коленки и прикрыв голову руками, но все с одинаковой суеверной убежденностью в том, что чем крепче они сожмутся, тем меньше будет вероятности попадания осколков в их спружиненные укороченные тела.
Савелий Никитич грохнулся рядом с Червяковым, около обрубыша стены. Место было явно неудачное: в случае близкого разрыва бомбы стена рухнет и засыплет их. Но выискивать какое-либо другое укрытие было уже поздно. Воздух раскромсал острый протяжный свист, и тут же над самой головой надрывно взвыли самолетные сирены.
— Дьявольская музыка для слабонервных, — скрипнул зубами Червяков. — На психику, гады, воздействуют! Они еще при осаде Севастополя сирены применяли…
Первые бомбы глухо разорвались под берегом. Затем уже вся земля загудела звонко, как пустотелый сосуд. Когда же отдалились разрывы, Червяков вскочил и с любимым своим кличем: «За мной, орлы!» — кинулся вперед, в дым, в крутящуюся с ним заодно кирпично-штукатурную пыль, а Савелий Никитич метнулся следом — с намерением непременно, несмотря на одышку, догнать шустрого комбата, иначе тот, чего доброго, сгоряча минует нужный поворот.
— Направо, направо вертайте! — кричал он. — Вот она, Банковская!..
Залетные орудийные вспышки выхватывали из предрассветной мутной мглы черные провалы выпотрошенных зданий на Банковской улице. Дома поражали мертвым своим покоем. Но едва лишь свернули с Банковской на Республиканскую улицу — увидели: во всю ширь мостовой идут немцы.
Червяков отдал команду залечь. Автоматчики рассредоточились среди завалов и стали ждать, пока фашисты не приблизятся на выстрел. Рядом с Савелием Никитичем прилег Сенечкин, забормотал:
— Ишь, сволочи, не цепью идут — кучей валят… Ничего не боятся!
Дальнее пламя высвечивало рослые, как бы качающиеся с ним в лад фигуры; горячие токи воздуха доносили разнобойные крики, похожие на пьяную брань. Савелий Никитич приметил, как два немца, держа каски в руках, пустились в пляску, услышал и гнусавые звуки губной гармошки… Играл высоченный немец, который вышагивал впереди всех с маршевым выбросом длинных, палкообразных ног и выделялся среди пьяно раскачивающихся фигур какой-то особенной натренированной и надменной прямизной.
— Огонь! — скомандовал Червяков. — Огонь!..
Автоматчики в упор расстреливали пьяных вояк. Первым упал высокий немец с губной гармошкой. Савелий Никитич не сомневался, что это именно он прихлопнул его из своей винтовки, так как с первого же взгляда взял наглеца на мушку. Но о том же, наверно, подумали многие: каждый целился в него, как в воплощенное торжествующее зло.
— За мной, орлы! — скомандовал комбат. — Даешь вокзал!
