С криками «ура» автоматчики кинулись преследовать отступавших гитлеровцев, растеклись во всю ширь просторной Республиканской улицы. Савелий Никитич старался не отставать от долговязого Сенечкина. Встречный ветерок, горький и душный, взвеивал от ушей к затылку его редкие, но длинно отросшие за последнее время седые волосы; рыхлые щеки его тряслись студенисто и будто оплывали на стоячий воротник кителя; в правом боку что-то подскакивало с еканьем.
— Жми, жми, папаша! — подбадривал Сенечкин. — Небось так и до вокзала домчим на полной скорости!
Слева и справа, из развалин, выбегали запыленные, с черными закоптелыми лицами, бойцы в порванных гимнастерках и помятых касках, иные же без касок, зато в накрученных на голове бинтах, почти все с пустыми патронными подсумками, но каждый с оружием. Это были уцелевшие бойцы из отступивших и рассосавшихся среди руин рот и батальонов 62-й армии; они сейчас же присоединялись к автоматчикам-гвардейцам и тут же, на ходу, выклянчивали патроны или гранаты.
Рядом с Савелием Никитичем гремел коваными сапожищами пришлый солдат в трофейном немецком мундире, мучнисто-белом от известковой въевшейся пыли. На его мощном плече, как жердина, тряслось противотанковое ружье; в длинно отвисшей с левого плеча кожаной сумке, изредка задевавшей Савелия Никитича, перекатывался со звуком погремушки один-единственный патрон.
Бронебойщик вскоре отстал — споткнулся и упал, судя по забренчавшему ружью. Савелий Никитич, словно между ним и бронебойщиком уже наладилась во время согласного бега некая дружеская связь, поневоле остановился и оглянулся сочувственно. Он увидел натужно-багровое, от усилий подняться, очень знакомое лицо с щуркими и очень блесткими, при отсвете пожара, чернущими цыганскими глазами под сползшей до бровей каской.
— Ах ты, чертов сын, душа пропащая! — ругнулся Савелий Никитич на радостях и, подбежав к Прохору, потянул за рукав немецкого мундира со словами: — Вставай, вставай, медведь ты этакий!
Прохор поднялся, облапил отца неуклюже, впрямь по-медвежьи, но тут же закашлял оглушающе над самым отцовским ухом, наконец, отдышавшись, сказал — будто повинился:
— Под хутором Вертячим танк меня утюжил… С той поры и дерет глотку кашель… Да я-то живехонький, а самолучшего дружка моего, первостатейного бронебойщика Поливанова, Степана Арефьевича, убило… Это он меня тогда откопал, с поля боя вынес…
Прохор замолчал, потом, как и ожидал Савелий Никитич, спросил:
— Ну, а как наши: живы-здоровы?
— С Алехой — полный порядок. Женка же твоя с ребятишками на Зайцевском острове…
— А мать? Ольга?
Мимо артиллеристы проволокли противотанковую пушку на резиновом ходу; она мягко прискакивала на битых кирпичах.
— Однако что ж это мы, сынок? — Савелий Никитич оттолкнул от себя Прохора как бы шутливо. — Надобно догонять гвардейцев!.. Давай-ка, знаешь, я подсоблю твою пушку нести! — и сам вдруг закашлялся: такая тупая боль изнутри, от самого сердца, надавила на грудь.
Разъединив с женой, война соединила Савелия Никитича с младшим сыном, которого он считал убитым. Теперь они оба, в ногу, уторопленным шагом продвигались следом за автоматчиками по Волгодонской улице к привокзальной площади, а тяжеловесное противотанковое ружье, как бы впаявшись в широченные плечи Жарковых, надежно скрепляло их.
Путь к вокзалу преградили кирпичные завалы. Подобно баррикаде, они громоздились посередине улицы, и там, где был самый высокий взгорбок, билось острым хохолком нервное, желто-белое пламя. В воздухе с тоскливым и назойливым свистом, словно кого-то разыскивая, шныряли каленые пули-светлячки. Автоматчики залегли и стали затем от дерева к дереву, от одного поваленного трамвайного столба к другому переползать верткими ящерицами, чтобы без лишних потерь достичь злополучных завалов и гранатами забросать пулеметное гнездо.
— Вот это гвоздит! — с завистливым восторгом сказал Прохор, привыкший, видимо, отдавать должное огневой мощи противника, особенно же при тех плачевных обстоятельствах, когда сам испытывал недостаток в бронебойных патронах.
— Обойти бы пулеметчика дворами да с тыла садануть, — посоветовал Савелий Никитич.
— Зачем же, батя, с тыла? — возразил сын. — Можно и прямой наводкой.
Он заполз на кирпичную осыпь, выбрал подходящее пространство обстрела, после чего разлапил сошники своего старенького ружья, достал из сумки блеснувший, как рыба чешуей, единственный бронебойный патрон, вогнал его в ствол с каким-то шаманским нашептыванием, приложился щекой к лицевому упору — и воздух разодрал тупой выстрел, а синевато-белесый дым при разрыве словно бы навсегда заглушил дальний огнистый хохолок. По крайней мере, Савелий Никитич больше не видел его нервного трепыхания; да и пули перестали посвистывать над головой.
— Ловко ты, сынок, фрица припечатал! — вырвалось у отца в порыве мстительной радости. — Отплатил за мать!
Прохор резко обернулся:
— Да что с матерью-то?.. Сказывай, не юли!
— Погибла мать на боевом посту, как самый геройский солдат… Вражьим огнем накрыло и катер, и баржу… Я чудом спасся… А она, голубушка… Ее Волга к себе взяла…
