Утром, как и обычно, Прохор вошел в теплую цеховую мглистость и снова не смог не остановиться в восхищении: родной мартеновский цех один был подобен целому заводу!
В четкую железно-кирпичную шеренгу выстроились печи-исполины, почти все в пять завалочных окон, только самую последнюю — пятнадцатую — Прохор все же не мог высмотреть, как ни напрягал свои зоркие глаза: она пропадала в пыльно-чадном тумане, ее очертания к тому же размывали потоки раскаленного воздуха, точно растекалось по цеху степное летнее марево.
Прохор пошел вдоль рабочих площадок — и везде был порядок, то есть подвесные тележки с мульдой бесперебойно двигались по однобалочному тельферу и с коротким звяканьем опускались на железный прилавок, а длинные хоботы завалочных машин кранового типа подхватывали их, чтобы через секунду-другую развернуться в воздухе с невесомой плавностью и, при ударах колокола, втолкнуть свое ржавое добро в завалочное окошко…
Прохор шел и попутно отмечал среди сталеваров своеобразное ревностное единоборство: одни носили громоздкие войлочные панамы, другие — обыкновенные кепки с синими сдвоенными стеклышками; но верх все-таки одерживали последние: легки и удобны были! Зато почти у всех рабочих были войлочные боты на резиновой подошве, суконные рукавицы с вшитой кожей — наипрочнейшие рукавицы!
«А этому Моторину все не в радость, — размышлял Прохор. — Только и ноет на пересменках о какой-то извечной русской расхлябанности. А где она?.. Весь шлак, глянь, сгребается совковыми лопатами в шлаковник, да не раскаленный — остылый, податливый после поливки из шланга. Инструмент опять же лежит без разброса, в одном месте. Горка извести или песка там, где ей и положено, — в сторонке, чтоб не мешать даже самому бегучему сталевару».
До двенадцатой печи было уже недалеко. Но почему оттуда не доносится знакомо хрипловатый, с потресками, гул форсунок?
Прохор встревожился и прибавил шагу. На рабочей площадке перетаптывались сталевары, оглушенные непривычной тишиной.
— В чем дело? По какому такому праву остановка? — крикнул Прохор властным бригадирским голосом.
Старший подручный Сурин хмуро отозвался:
— Да вот Моторин в ночную смену остановил печь. Говорит: свод пригорел и насадки подпорчены.
— Врет! — опроверг Прохор. — Я вчера проверял печь. И свод, и насадки еще долго послужат. Так что пусть он не чудит, выскочка! Нечего рабочему классу мозги темнить. И ты, Сурин, чем медведем топтаться, лучше распорядись-ка шихту заваливать!
В это время из-за печи вышел Моторин.
— Шихта заваливаться не будет, — отрезал он. — Мы не варвары, чтобы доводить печь до полного износа.
— До износа еще далеко, — возразил Прохор. — Печь еще сотню плавок выдержит, а ты ее на ремонт!
— Но кому нужна эта сотня плавок? — Моторин пожал плечами. — Мартен выдыхается, температуру не держит. Не мартен — дырявая кастрюля! Даже легкая плавка сидит в нем по четырнадцать часов. Мы вертимся вокруг печи, пробы делаем, а толку мало. Только топливо напрасно пережигаем. А те плавки за восемь часов можно выпускать. Для этого и нужен регулярный ремонт, товарищ бригадир.
— Регулярный, говоришь? — не сдавался Прохор. — Регулярный — значит частый. А этак рабочий класс в прогаре будет. На водку себе не заработает.
— Не скрою, товарищи, вначале заработок снизится. Зато после потери с избытком покроем.
— Что нам «после»! — подал голос Сурин. — Мы пятьсот плавок с лихвой выдавали, и никто нас не корил.
— Старые привычки надо ломать. На старом коне далеко не ускачешь.
В Прохоре всплеснуло что-то первородное, мятежное, ударило в лицо, ожгло щеки темным румянцем:
— Нам не годится необъезженный конь! Расшибиться можно!
— Оставим разговоры, — приказал Моторин. — Нечего нам ждать, пока ремонтники придут. Давайте-ка сами ломать свод.
Тут не выдержал даже Тимков — третий подручный, тихий, рябой камышинский паренек: шея у него по-цыплячьи вытянулась, покатые плечи обвисли, глаза заморгали.
— Это что ж такое получается, братцы-сталинградцы? — прошепелявил он и сглотнул слюну, чтобы хоть немного смочить пересохшее от жажды и волнения горло. — Я ведь, кажись, в подручные нанимался — не в ремонтники. Мне за подсобничество деньга, чай, не пойдет. Этак я и расчет могу затребовать. Потому — договоренности такой не было: две шкуры драть.
Моторин мельком взглянул на Тимкова, процедил:
— Поможем ремонтникам — печь в два-три дня обновим. А в будущем и вообще сами поведем ремонт. Это ускорит дело.
— Что-то ты больно раскомандовался! — Прохор сплюнул. — Только я всегда имею при себе свою рабочую бдительность. Я твое самоуправство так не оставлю! Сейчас же двину к начальству!
— Двигай, — усмехнулся Моторин. — Да, смотри, скорей возвращайся помогать ремонтникам.
Прохор направился к заводоуправлению. Но на пути ему встретился брат Алексей, который любил в одиночку и всегда внезапно появляться на заводах. Немудрено, что Прохор тут же и рассказал ему о самовольстве инженера Моторина, прибавил:
— Оно, пожалуй, и вредительством попахивает.
