— Нет, ты обожди! — перебил Алексей. — Идем-ка лучше в дом!
— Идем, брательник. Только ты нас рассуди с Моториным.
— Хорошо, хорошо…
Будь Прохор трезвее, он, наверное, заприметил бы в движениях старшего, тридцатипятилетнего брата тревожную суетливость провинившегося мальчишки. Но Прохор думал о своем и вообще ничего не видел: и как мать, выбежавшая из кухни, припала маленькой сухонькой головкой к широкой груди Алексея, гостя редкого, залетного, и как отец, что-то буркнув под толстый, свечой оплывший нос, тряхнул сердито, с сердцем, руку сына, вместо того чтобы по-обычному приветствовать его плоским, любовно-дружеским ударом ладони в крепкое плечо и воскликнуть по-давнему, по-знакомому: «Матереешь, матереешь, чертов сын!..»
Прохор на миг отрешился от своих навязчивых мыслей лишь за столом, сидя рядом с Варварой, как раз напротив Моторина и сестры: в глаза ему совсем по-свойски блеснул пузатый графин с водкой, уши заполнил въедливый стариковский голос.
— Удостоил-таки, сынок родной, — язвил отец. — В том году не пожаловал к родителям, так спасибо тебе великое, что хоть нонче зачалил у нашей пристани-развалюхи.
Алексей заерзал на стуле, почесал висок крючковатым указательным пальцем.
— Чего елозишь? — усмехнулся отец. — Говори тост! Все-таки ты власть партийная.
— Я здесь не власть… — Алексей покраснел, замялся. — Тебе, батя, положено первому здравицу застольную произносить. Ты — старший здесь, ты и власть.
— A-а, не забыл-таки домашний порядок! Осталось-таки еще почтение к родителям!
Тут, на правах отцовской любимицы, которой все позволено, вмешалась Оленька:
— Да хватит тебе, Савелий Никитич, Алешу отчитывать! Он ведь не маленький, славу богу.
— Для меня он всегда мальчишкой будет, — на этот раз сурово возразил отец. — Надо, так и за уши отдеру!
— Однако ты, батя, того… — решил вмешаться и Прохор, чтобы только поторопить события и приблизить собственный тост. — Ты уж сказал бы слово застольное, а то рюмки налиты, градусы драгоценные испаряются.
Савелий Никитич сердито крякнул, но тем не менее, покоряясь общей воле, взял в кулак стопку и поднялся — осадистый, как швартовая тумба, ширококостный, с вжатой в плечи и там словно расползшейся толстой шеей, с глянцевыми, казалось не от бритья — от вечных волжских ветров, еще тугими щеками, с отстойной чернотой в глубоких омутистых глазах, когда-то и весь, точно просмоленный канат, чернущий, а теперь уже седой, коротко стриженный, при лысине, выступающей подобно островку среди мелководья.
— Моя здравица такая, — заговорил он нутряным глуховатым голосом и вдруг плеснул из глаз горячей чернотой в сторону старшего сына. — Давайте-ка выпьем в международный праздник труда за, отцов и детей, за то, чтобы дети помнили революционные заслуги отцов и умножали их в битвах с мировым капиталом!
Сначала, для пущей торжественности, выпили шампанское, хотя Прохор, тайком от Варвары, умудрился подлить к нему водки; тут же затыкали вилками в тарелки и консервные банки, норовя наколоть то увертливые маслята, то кружок колбасы, то селедочный хвост; потом долго жевали в молчании, какое обычно наступает перед новым тостом.
— Ну, а теперь, мать, за тобой слово, — обратился Савелий Никитич к хозяйке, присевшей к краю стола, поближе к кухонной двери, чтобы вовремя учуять пригорающие в духовке пироги.
— Да ведь я что ж, — растерялась Олимпиада Федоровна. — Я не горазда на тосты… Мне бы вот так с вами завсегда сидеть в каждый праздник. И пусть в каждый Первомай у нас по внучонку прибывает.
— А что? Тост мировой! — гаркнул Прохор. — Я со своей стороны всегда родителей обеспечу внучатами. Потому — моя Варька всегда безотказно действует.
Он толкнул раздобревшую, грудастую жену — толкнул крепким плечом, слепленным, казалось, из одних мускулов, и плотоядно и дробно, по-пьяному, засмеялся, в то время как Варвара, наклонив голову, залилась стыдливым румянцем.
Выпили и снова закусили, однако общий разговор еще не налаживался: мрачноват был хозяин Савелий Никитич, восседавший по-царски в конце стола, и веяло от него, как от наветренной реки, холодком.
— Теперь твое слово, Алеха! — торопил Прохор, а сам между тем злорадно посматривал на молчаливого Моторина: дескать, погоди, скоро я и до тебя доберусь!..
— Мой тост простой, — объявил старший брат. — Выпьем за то, чтобы всегда на советской земле был мирный Первомай!
— Выпьем! — подхватил Прохор и плеснул водку в жаркий рот еще издали, не поднося стопку к самым губам. — Но вот ты, брательник, говоришь о мирном Первомае, — продолжал он, глядя на Алексея пьяными глазами, в которых, однако, уже брезжила трезвая беспокойная мысль. — Ты напираешь на мирный Первомай, так? Значит, есть опаска, что когда-нибудь нагрянет и военный?
Алексей пожал плечами:
— Особой тревоги пока нет. Империализм сам сцепился в смертельной схватке.
