— Нет, ты погоди! — настаивал Прохор. — Ты говоришь: «пока». Значит, пока, временно, мы можем пировать при полном покое, во всю сласть души. Ну, а дальше-то что?.. Будет у нас схватка с фашистами или нет? Что думает насчет войны товарищ Сталин?.. А то инженер утверждает, будто фашисты — первейшие друзья и с ними обниматься и целоваться можно.
— Я этого не утверждал, — спокойно возразил Моторин. — Я только сказал, что Германия и Советский Союз не будут воевать.
Алексей, видя, что разговор завязывается нешуточный, да и не совсем праздничный, решил примирить спорщиков; он продолжал весело и как бы нарочито беззаботно:
— Будем или не будем воевать — на сей счет история выскажется. Я же лично убежден, что если война и случится, положим, лет через пять — десять, мы к той поре успеем нарастить крепкие стальные мускулы и поразим любого врага на его собственной территории. В общем, я согласен с драматургом Киршоном. Недавно я был на просмотре его пьесы «Большой день»…
— Ха! — перебил Прохор со злой усмешкой. — Мы тоже не лыком шиты! На днях нашу бригаду билетами премировали в театр, так мы видели, как там, на сцене, Красная Армия с врагом расправляется. Суток не прошло, а уже, глянь, враги со страха в штаны наклали и мира запросили… Чепуховина это!
— Нет, не чепуховина! — вмешалась Оленька. — Ты посмотрел бы сегодняшний военный парад! С такой техникой мы действительно быстро сокрушим любого агрессора.
— А ты не суйся! — отрезал Прохор. — Война не бабьего ума дело! Ты лучше жениху спеши утирку вышить на дорогу. Небось когда-нибудь и вспомнит тебя.
— Дурак! — крикнула Оленька, чуть не плача, и кулачком по столу пристукнула.
— Сама дура!
Тут вступилась Олимпиада Федоровна:
— Полно, полно вам, детки мои неразумные! Кушайте, пейте, только не ссорьтесь. Не такой нынче денек, чтоб зло иметь друг против друга.
— Нет, — твердил свое Прохор, а сам едва языком ворочал. — Нет, пусть Алешка выскажется напрямик. Рабочий класс хочет все знать о войне. Он правду-матку любит и сам ее, когда надо, режет.
— Однако не часто ли ты себе присваиваешь право говорить от имени рабочего класса? — усмехнулся Алексей.
— Да ведь я-то сам кто — разве не рабочий класс? — простодушно вырвалось у Прохора.
— Ты — частица его.
— Ну, пусть частица! А все-таки ты обязан знать и мнение этой ничтожной частицы.
— Я уже знаю его.
— И пусть товарищ Сталин тоже знает, что народ говорит.
— Товарищ Сталин знает все. Он спокоен и ведет наш корабль по верному курсу.
Обычно щуркие глаза Прохора округлились; теперь уже не было в них хмельной мути — светилась одна трезвость.
— Постой, постой! — забормотал он, заикаясь. — Ты говоришь: товарищ Сталин убежден, спокоен… Так чего ж ты мне это сразу не сказал, а?.. Да ведь ежели он, так и я!..
Нынешний Первомай не принес радости Савелию Никитичу Жаркову. Он так привык каждый праздник быть на виду — сидеть в президиуме торжественного собрания или стоять на трибуне среди лучших людей города, и эта почетность казалась таким естественным выражением всегдашнего доверия к нему, старому большевику, что теперь, когда не был получен пригласительный билет с позолоченными буквами, он растерялся, а затем ощутил горечь обиды и оскорбления: забыли, забыли ветерана!..
С самого утра он был не в духе и придирался к жене: дескать, вот и рубашка плохо отглажена, и на галстуке какое-то жирное пятнышко, и черный гуталин давеча забыли купить!.. Но в конце концов он отшвырнул и рубашку, и галстук — демонстративно натянул выгоревшую тельняшку, обул старые ботинки, в каких обычно простаивал вахту на речном трамвайчике, и вышел в сад с лопатой: пусть, мол, честной народ судит по Савелию Жаркову, что Первомай — воистину праздник труда, не только день беспечного отдыха и веселого похмелья!
Еще крепкотелый в свои шестьдесят лет, он сноровисто, без всякой одышки, вспарывал лопатой слежавшуюся землю вокруг яблонь и каждый пласт укладывал стылым бочком под солнце. Но гниловато-сырой запах вдруг по-весеннему задышавшего краснозема уже не волновал, как прежде, Савелия Никитича: в голову лезли безотвязные гнетущие мысли. Он думал все об одном: да как же это его-то, революционера-подпольщика, боевого защитника Красного Царицына, человека, который выполнял задание самого товарища Сталина, забыли сегодня пригласить на площадь Павших борцов, где он тоже, кабы не счастливый случай, мог лежать в братской могиле, с вражеской пулей в груди?..
В полдень жена позвала обедать, но Савелий Никитич, любивший обычно поесть, не откликнулся на зов хозяйки. Он вообще как бы утратил и чувство времени, и все ощущенья, хотя расщедрившееся после холодного апреля солнышко старательно припекало стариковскую лысину.
