Между тем, с усилением летней жары, накалялась и битва за Царицын. Конные сотни и пешие полки Всевеликого Войска Донского во главе с генералом Красновым стремились, согласно приказу командующего, захватить пушечный и снарядный заводы и громадные запасы всякого воинского имущества, не говоря уже о деньгах, а кроме того, хотели соединиться с чехословаками и Дутовым и создать единый грозный фронт.
В конце июля Донская армия белых, мощно раскрылившись двумя охватывающими флангами войск генерала Фицхелаурова и полковника Мамонтова, повела наступление, стремясь зажать Царицын в тиски и, как орех, раздавить Десятую ворошиловскую армию. Неожиданный прорыв белых на Камышинском направлении заставил красных отступить к городу, к последней линии обороны. Фронт сужался и уплотнялся. Блеск белоказачьих клинков уже был виден с черепичных крыш притихшей немецкой Сарепты. И тогда вступили в бой краснозвездные бронепоезда и бронелетучки. Шквальный огонь их орудий и пулеметов отбрасывал от города накатистые казачьи лавы.
Однажды бронированный паровоз, весь простреленный и ободранный, кое-как дотащил до завода одну-единственную бронеплатформу с убитым командиром бронепоезда Пекшиным и ранеными артиллеристами. Савелий Жарков тотчас же распорядился залатать паровоз и бронеплатформу, сам же и клепал стальные листы. А когда, спустя двое суток, разбитый бронепоезд преобразился в бронелетучку, Савелий принял командование над ней.
Ранним утром бронелетучка уже находилась под Сарептой. Бой был в разгаре. Казачьи сотни с посвистом и улюлюканьем налетали на брустверы и окопы, ощетиненные штыками. Савелий сначала в бинокль, а потом и простым глазом стал различать флажки на пиках, посверки сабель. Кое-кто уже покидал окопы, бежал, схватившись за голову, с предсмертным воплем вдоль железнодорожной насыпи. Следом гнались казаки и, привстав в стременах, рассекали бегущих сверху донизу развальным сабельным ударом…
В это время и ворвалась бронелетучка в гущу схватки. Налево и направо, почти в упор, били по казачьим лавам орудия и пулеметы, за которыми стояли недавние котельщики. Сам Савелий метров с тридцати расстреливал казаков из маузера, взятого у погибшего Пекшина; особенно же он старался попасть в матерых бородачей службистов с серьгами в ушах — зачинщиков каждой новой атаки, свирепых и бесстрашных.
Решающее наступление белоказаков на Сарепту было отбито. Истерзанная снарядами бронелетучка с трудом притащилась в мостовой цех. Здесь Жаркова ожидала неприятность. Прибывший председатель Совнархоза Бабак напустился на него с гневными словами:
— Кто тебе позволил бросать рабочее место?.. За нарушение дисциплины отстраняю от руководства цехом!
Савелий молчал и, опустив голову, тупо, непонимающе разглядывал бинокль, разбитый пулей. Бинокль свисал с левой стороны груди, там, где судорожно билось… и могло бы не биться сердце.
Жарков вновь вернулся на мартен — работал, вместе с Грудкиным, подручным у старого сталевара Климентия Мохова, под началом обер-мастера Дреймана. Он без ропота смирился со своей «отставкой»: она казалась ему естественной расплатой за партизанщину.
Неожиданно на мартен зашел член завкома Федотов и сообщил, что Жаркова срочно требует к себе Бабак. Дома Липа, почему-то подумав о суровом наказании, ожидающем мужа, сунула ему на дорогу узелок с едой. Да и сам Савелий, когда трясся на обшарпанном трамвайчике, стал склоняться к этой безрадостной мысли.
Бабак встретил угрюмым взглядом исподлобья, даже не поздоровался, а велел тотчас же следовать за ним. Растревоженный не на шутку Жарков долго шел длинным и душным коридором, мимо бесчисленных дверей, пока наконец Бабак не втолкнул его в комнату № 19, с меловой надписью на двери «Чокпрод»[1].
Комната была довольно обширная. От хлебного мешка, стоявшего в дальнем углу, в воздухе настоялся слегка затхлый амбарный запах. Множество людей в щеголеватых френчах и новеньких гимнастерках сидело за столами, щелкало на счетах, перебирало папки, заполняло цифрами какие-то ведомости. То и дело выбегали исходили люди в штатском с портфелями, иные с патронташами вперехлест на груди и револьверными кобурами на боку. Почти беспрерывно звонил телефон на самом большом столе. Тогда усталый, с набрякшими веками человек в кожанке, который сидел за ним, не глядя брал трубку, прижимал ее плечом к уху и что-то говорил отрывисто, между тем как руки его продолжали перебирать вороха бумаг. Здесь же, сбоку стола, сидел человек: смуглое, в оспинках, лицо, черные, с синеватым отливом, жесткие волосы.
При общей суете этот человек особенно поразил Савелия своим спокойствием и какой-то домашне-беззаботной позой: он сидел, заложив ногу за ногу; на его остро выставленной коленке покоилась кожаная фуражка с красной звездой; в одной руке он держал дымящуюся трубку-носогрейку, другой часто поглаживал снизу вверх отросшие усы, словно они мешали табачным клубам вырываться изо рта.
