Ссора с отцом, да еще в праздник, когда забылись все иные заботы, неизбежные в беспокойной жизни партийного руководителя, представлялась Алексею Жаркову особенно нелепой и неуместной. Выходило, что даже и сегодня, в первомайский вечер, он не мог принадлежать себе, своим мыслям и чувствам, а должен был следовать живущей в нем потребности и выработанной профессиональной привычке: проникнуться мыслями и чувствами другого человека — на этот раз отца.
«Впрочем, его можно понять, — рассудил Алексей, пока ЗИС осторожно, вперевалку двигался по бугристой поселковой улочке. — Отец к старости совсем, как ребенок, делается обидчив, капризен, требователен. Будем же снисходительны к нему!»
Казалось бы, это рассуждение должно было успокоить, а между тем душу разъедала какая-то невытравленная горечь. Тогда, в наивно-суеверной надежде выветрить ее, Алексей, как с ним всегда случалось в трудную минуту, жадно глотнул воздуха, потом сделал шумный выдох, однако на этот раз облегчение не пришло, — наоборот, стало еще горше, беспокойнее.
— Да что ж ты, Овсянкин, ползешь черепахой? — стараясь хоть в крике выплеснуть злой осадок ссоры, упрекнул шофера Алексей и тут же, по свойственной русским людям привычке разгонять грусть-тоску в удалой езде, приказал: — Гони, гони, Овсянкин! И так небось опаздываем!
Новенькая, облитая лаково-блесткой чернью машина с открытым верхом, с голубовато-акварельными размывами отраженного на капоте весеннего неба, упруго рванулась вперед, вжимая тело в мягкую спинку сиденья, и когда Алексей Жарков обернулся, ему вдруг почудилось, будто вместе с кудлатыми облачками бензинового чада отлетела и горечь души его…
Да, лишь быстрая езда могла развеять все неприятности, лишь при ней можно было забыться и снова принадлежать себе, своим мыслям и чувствам, — это по опыту знал Алексей.
Из тесной поселковой улочки ЗИС выбрался на асфальтовое раздолье перед заводской проходной, а уже отсюда, с крутым, но мягким поворотом, выехал на длинный, как река, главный проспект.
Многие узнавали секретаря обкома, иные махали ему то кепками-восьмиклинками, то просто руками с расплющенными по-рабочему, смугло-золотистыми от въевшегося машинного масла ладонями, ибо здесь уже, один за другим, тянулись заводские районы. И чувство душевной близости ко всем этим рабочим людям охватывало Алексея Жаркова: ведь тут была его родина, тут зарождалось трудовое родство!
К нему опять вернулось праздничное настроение, будто и не было никакой ссоры с отцом. Он изумленно и весело, с той пытливостью, которая, видимо, появляется только в день отдыха, после схлынувших будничных забот, рассматривал преображенную городскую окраину.
Слева, со степных пригорков, дружной семейкой сбегали яркие даже в тени, сцепленные каменными руками арок новые многоэтажные дома и ступенчато, каскадами, спускались парки и сады, сплошь из молоденьких деревьев, нежно побуревших под весенними лучами, еще прозрачных, с просветами все тех же ярко белеющих зданий; здесь же, на былых пустырях, простирались стадионы и спортивные площадки, огражденные металлическими сетками — даром какого-нибудь ближнего завода; а на площадях, равных стадионам, залитых асфальтом, высились Дворцы культуры, клубы, кинотеатры…
«Черт побери, как же неоглядно разросся город! — поражался Алексей. — А то вот работаешь с утра допоздна, вертишься белкой в сутолоке каждодневных больших и малых проблем, и нет у тебя даже свободной минутки, чтобы сквозь плотную завесу этой каждодневности взглянуть на уже сделанное, потому что набегают, подхлестывают новые дела-заботы, и ты опять в их круговороте; ты озабочен и вечно недоволен — одного распекаешь на все корки, другого хоть и милуешь, но даешь ему грозные наставленья. И что же! Будничное убивает в тебе законную гордость свершенным. Ты поневоле черствеешь, становишься сугубо практичным хозяйственником, без всякой окрыленности. А так нельзя, нельзя! Мы должны, обязаны, черт возьми, беречь в себе то, что приобрели в годы комсомольской юности и партийной молодости: жажду мечтаний и способность именно к восхищенью, если мечта превратилась в реальность!»
