Бабак подвел Жаркова именно к этому человеку, одетому в простую гимнастерку с выгоревшими белесыми плечами, а не к начальнику в кожанке, как это следовало бы ожидать, и представил его. Тот тотчас же поднялся с мягким скрипом своих юфтевых сапог.
— Так вот он, легендарный герой Сарепты! — весело, слегка хрипловатым и низким, с восточным акцентом, голосом проговорил он и тут же, до щелок сузив темные глаза, словно любуясь коренастым Жарковым, стал приговаривать: — Каков, каков молодец!..
Затем усадил Савелия на тот стул, с которого только что встал, а сам, с неразлучной трубкой, принялся ходить все с тем же приятным скрипом мягких юфтевых сапог между столом и окошком и, выпуская синеватые облачка дыма, сразу же вослед им как бы выталкивал отрывистые слова:
— Товарищ Жарков, мне стало известно: вы работали грузчиком на пристанях. Вас там знают. Вы должны помочь голодной Москве и питерцам. Положение на фронте создалось тяжелое. Белые захватили станцию Алексиково. Линия Царицын — Поворино перерезана. Не стало никакой возможности посылать составы с хлебом по железной дороге. Мы только что вернули обратно в город эшелоны. Богатство немалое! Пятьсот вагонов с пшеницей, сто восемьдесят со жмыхом, сорок пять с рыбой…
— Сорок девять, — поправил человек в кожанке.
— Да, сорок девять с рыбой. Кроме того, много вагонов со скотом. Все это надо перегрузить на баржи. Вам, товарищ Жарков, поручается организовать погрузку. Действуйте смело, энергично!
Савелий наморщил лоб и зашевелил губами.
— Вы, кажется, подсчитываете число эшелонов? — проницательно заметил его собеседник.
— Да, — кивнул Жарков. — Их, видимо, наберется двадцать.
— Двадцать четыре, — опять поправил человек в кожанке.
— Вот видите: двадцать четыре! — с гордостью подхватил южанин. — За какое время думаете погрузить, товарищ Жарков?
— Не меньше чем за полмесяца.
— За полмесяца? — Тот прикусил мундштук крупными желтоватыми зубами, отчего лицо сразу приняло мрачное недоброе выражение. — Нет, это не пойдет! — резко сказал он, выбросив над головой Жаркова клубчатый дым, похожий на разрыв шрапнели. — Нет, революцию не устраивают такие сроки! Хлеб ждут голодные рабочие. Решение может быть одно: все вагоны перегрузить за шесть-семь суток и отправить вверх по Волге.
Человек в кожанке на миг оторвался от телефонной трубки.
— Не слишком ли жесткий срок, товарищ Сталин? — заметил он.
— Нет, не слишком, товарищ Якубов. Мы, между прочим, для того и делаем революцию, чтобы невозможное делать реальным, возможным.
После этих слов Сталин сделал длинную затяжку и сквозь дым посмотрел на Жаркова требовательным, притягивающим взглядом. Невольно вздрогнув, Савелий тотчас же вскочил со стула и встал навытяжку. Сталин протянул ему тонкую костистую руку в черных сухих волосах, проговорил уже с доброй прищуркой:
— Идите, товарищ Жарков, и проявляйте инициативу… как и там, под Сарептой.
Савелий выполнил задание народного комиссара Сталина: перегрузка продовольствия из вагонов на баржи была завершена на шестые сутки.
Ночью огромный караван из тринадцати барж, под охраной бронекатеров Волжской военной флотилии, отплыл вверх, на Саратов. Жарков стоял в штурвальной рубке, рядом с капитаном Ромычевым, и ведать не ведал, что прежняя жизнь его уже осталась там, на берегу, и что отныне над ним простирала свою незримую власть эта вечная, как жизнь, Волга…
…Приход старшего сына разом вывел Савелия Никитича из круга отрадных воспоминаний и вернул к действительности. Опять, только уже с обостренной силой, вспыхнула недоуменная обида: да как же это его, ветерана революционных битв, обошли обычным уважительным вниманием в день Первомая?..
Водка возбудила Савелия Никитича до предела. Он вдруг навалился на Алексея напруженным плечом и заговорил нарочито плаксивым голосом:
— Так-так, сыночек родной! Ты, значит, начисто списал батьку с корабля революции… Да напрасно, напрасно старался! Сам сознаю: намозолил всем глаза старый хрен, пора ему в тихую заводь!
Алексей взглянул искоса, пробормотал:
— Никто тебя никуда не списывал, отец. И вообще брось ты на себя наговаривать.
Савелий Никитич, казалось, только и ждал возражения.
— Ты мне тут не финти! — взъярился он, толкаясь плечом. — Ты лучше ответь с партийной прямотой, почему я негож стал? Отчего мне нынче на трибуне местечка не нашлось?
За столом все притихли. Стало слышно, как во дворе урчал перекипающий самовар.
— Что ж, я отвечу, коли ты сам недогадлив, — заговорил безжалостно Алексей. — Это я, я, собственной рукой, вычеркнул тебя из списка приглашенных. Почему, спросишь?.. Да потому, что не хочу я слышать лишней болтовни: вот, мол, секретарь обкома из родственных побуждений тащит всю семейку на почетную трибуну!
У Савелия Никитича глаза сузились, как от боли; он произнес, задыхаясь, сдавленным голосом:
— Выходит, сыночек родной обывательских сплетен испугался. Таки-так. А то, что я право стоять на трибуне выстрадал всей своей жизнью, это разве тебе неведомо? И разве другие этого не знают?.. Тогда кто ж посмеет заподозрить тебя в каких-то там «родственных побуждениях»!
