Казалось, дыханием вдруг воскресшей молодости повеяло на Алексея. Уже открытым лучистым взглядом, без обычного усталого прищура, он оглядывал знакомые и, пожалуй, вовсе не постаревшие лица сверстников. Ему уже представлялось естественным сейчас же, немедленно встретиться с Анкой и, по обыкновению, повздорить, ибо вся дружба их состояла из сплошных стычек. Он даже поискал глазами Анку — нарочно дерзко и вызывающе, но не встретил ответного взгляда и вздохнул с укором: «Жаль, жаль, что не пришла! Нарушила добрую традицию!»
Впрочем, об Анке многое напоминало. Когда Алексей вошел в большую комнату с длинным раздвинутым столом, его внимание привлекло старинное кресло с высокой спинкой. У повытертого кожаного изголовья висела дощечка с энергичным объявлением: «Комитет комсомола закрыт. Все ушли на помощь бригаде А. Великановой».
— Да ты, Алеша, помнишь ли те горячие студеные денечки? — подмигнул Трегубов и даже плечом подтолкнул, как бы для оживления воспоминаний.
— Ну разве ж забудешь такое! — засмеялся Жарков. — Гляжу я, брат, на тебя, особенно на твою весьма красноречивую спину и вижу уже не начальника механосборочного, а самого что ни есть натурального сезонника-отходника. Ведь это же ты, ты, черт тебя побери с твоими старорежимными потрохами, заварил тогда кашу! Мы, мол, нежные создания, нам не свычно полы настилать под открытым небом, когда снег за ворот сыплет… Словом, несознательность из тебя и твоих артельных братцев перла, как дым из трубы. И кабы не Анка Великанова…
— Кабы, кабы! — перебил Трегубов и поморщился, явно задетый за живое. — Да ведь я же перевоспитался! Я первым из всех сезонников дедовскую традицию нарушил и на стройке, будто снегирек какой, зазимовал.
— И опять же благодаря Анке! — вмешалась его дородная супруга, когда-то звавшаяся Леночкой Игошиной, и стала вдруг подбирать живот, словно ей опять захотелось стать худенькой проворной девчушкой с тоненьким задорным голоском. — Да, да, благодаря Анке! — продолжала она с напором, почти по-мужски басовито. — Это она тебя завлекала, глазки строила, в клубе тебя, дурня, учила фокстротам, а ты и уши развесил, олух царя небесного! Ты думал, Анка в тебя вправду втюрилась, а она-то нарочно тебя завлекала, чтоб ты, первостатейный паркетчик, на стройке остался ради ее распрекрасных глаз!
Инженер Левандовский (он стоял справа от Алексея), человек нервный, деликатный, к тому же считавший себя проницательным, решил, что между супругами может возникнуть конфликт на почве ревности, и поэтому счел необходимым вмешаться:
— О, это было славное, героическое время! Паркетчики отказываются торцы класть, стекольщики, глядя на них, тоже в затишек ползут… И вот тогда наша Анка, худышка, мерзлячка, скликает со всех концов стройки своих саратовских девчат и первой лезет с алмазом на высоту поднебесную, на мороз, под ледяной ветрище. На ее симпатичном личике трескается кожа, все ее руки в крови, однако наша героиня не покидает лесов. Больше того! Когда уважаемый комсомольский секретарь Алеша Жарков навещает Великанову, она, представьте, еще шутит: «Коли у тебя, секретарь, такая горячая фамилия, то ты о жаровнях подумай!» И наш чуткий, заботливый комсомольский вожак весьма оперативно доставляет жаровни. А кроме всего прочего, он сам лезет на леса и режет алмазом стекло! Его почин увлекает остальных членов комитета и даже технического секретаря Леночку Игошину, то есть теперь почтенную хозяйку дома Елену Аристарховну Трегубову.
Алексей отмахнулся с шутливой досадой:
— Замолкни, Демосфен! Ты меня сейчас до небес возносишь, а мне тогда от секретаря парткома влетело. Как-никак я свой главный боевой пост бросил! Ведь мне же, черт побери, предстояло разбирать дело комсомольца Игоря Левандовского и с ним заодно прегрешения других молодых специалистов.
Все засмеялись. Улыбнулся и сам Левандовский, хотя тут же и призадумался. Но больше других, пожалуй, веселился Трегубов. Плутовато поглядывая на Левандовского, он настаивал с азартом:
— Нет, пусть Игорек тоже покается!.. Меня-то небось разоблачили, как первейший несознательный элемент, а чем он лучше?
Левандовский затеребил клинышек изящной бородки, поправил роговые очки, затем откашлялся с мужественной готовностью к покаянной речи; однако прежней патетики нечего было ждать от него — он заговорил каким-то прищемленным голоском:
— Ведь кто мы были, тринадцать специалистов? Да просто неоперившиеся птенцы.
— А может, просто чертова дюжина! — вставил Трегубов и захохотал.
— Нет, ты, пожалуйста, не смейся, трегубец, — вежливо, с грустной улыбкой, попросил Левандовский. — Мы-то еще жизни не знали, а нас с вузовской скамьи — бух! — прямо в горнило стройки. Ну, мы и обожглись, потому что стройка-то невиданная, на американский манер.
— Бери выше: на советский! — заметил строго Алексей.
