«Что робеешь, волнуешься, как юноша, товарищ Жарков? — стал он подтрунивать над собой, стараясь в то же время независимо улыбаться, как будто слабость принадлежала второму, жившему в нем, человеку. — А дело-то простое! Ты надеешься, ты хочешь увидеть Анку. Только зачем тебе, собственно, надо повидаться с нею? Ведь все уже в прошлом, друг ты мой Лешка! Значит, нет нужды ворошить былое, а надобно поскорей подниматься на четвертый этаж, где тебя давненько, наверно, ждут-поджидают старые верные товарищи!»
Он сделал несколько шагов, однако опять, сам того не замечая, остановился, словно второй человек, тот самый робкий волнующийся юноша, все-таки взял над ним свою власть и увлек с этих шлакобетонных ступенек в минувшее — в полынную выстуженную степь, в молодость…
…Метет по степи сухая, по-змеиному шипящая поземка. Тоненько и жалобно стонут в снежной круговерти провода. Горбатые сугробы по-медвежьи улеглись поперек железнодорожного пути. Кажется, отрезана стройка от всего мира… Но вот слышатся сквозь стон и вой паровозные гудки. Значит, добрались-таки через все заносы комсомольцы-семитысячники! Иди встречай их, Алеша Жарков, новоиспеченный заведующий отделом подбора и подготовки кадров!
Держа флаг над головой, Алеша кидается по шпалам к поезду; за ним бежит вприпрыжку вся комсомолия Тракторостроя. А навстречу из вагонов-теплушек несется песня: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка!» Только, видать, еще далеко до последней остановки! Еще нужно в коммуну много путей прокладывать! И приезжие парни и девчата с деревянными сундучками и фанерными баулами, подталкивая друг друга, выпрыгивают из обжитых теплушек на мороз, на ветер. Спрыгнув, они тут же принимаются играть в снежки, тузить один другого для сугрева, бороться. Их здоровые деревенские лица горят румянцем; жаркое дыхание опаляет друг друга; надежно подшитые валенки с хрустом давят снег…
Алеша доволен: прибыла верная замена сезонникам-отходникам! Не спеша обходит он вагоны. Красный флаг над его головой — как вызов метельным вихрям. Приезжие завороженно смотрят на всплески кумача и идут следом за Алешей, молча признав в нем комсомольского вожака. Но у последнего вагона — заминка. Он наглухо заперт; из-за дверей доносится остервенелый топот. Позади Алеши кто-то говорит с восторгом и насмешкой: «Эва, как саратовские русского отплясывают!» И когда примороженную дверь с визгом открывают, Алеша видит жалкую и трогательную картину. Каблучками туфелек и ботиков пристукивают трясущиеся, как в ознобе, девушки в тоненьких летних пальто, в беретах и платочках. А крохотная печурка обкуривает их сизым чадом и придает худеньким фигуркам что-то нелепое, фантастическое.
«Ну, с ними-то, городскими, будет морока!» — решает Алеша и, чтобы не поддаться жалости, а заодно и власть показать, покрикивает:
— Вы что ж это, на экскурсию приехали?.. Почему не слезаете? Или вам платформу подавай? Только нет, нет у нас ни платформы, ни станции! И бараков мало! Половина — недостроенные: сезонники бросили, ушли… Так что придется достраивать сейчас же, немедленно! Иначе всю зиму пропляшете.
— А ты нас не запугивай! — раздается спокойный и презрительный голос. — Если были бы пугливые — не приехали.
И такие же спокойные и презрительные, с синеватым холодком, глаза смотрят сверху вниз на Алешу, остужают его начальственный пыл. Алеша растерян, смущен. Он видит худое, бледное лицо, и растерянность его усиливается. А затем возникает чувство вины перед иззябшимися девушками за свой грубый окрик.
Эта вина тяготит Алешу, требует искупленья. И он устраивает саратовских комсомолок в самом теплом бараке; он добывает для них валенки, ватники, шапки-ушанки. Но каждый раз его виноватый, искательный взгляд как бы замораживается встречным холодным взглядом Анки Великановой…
Нарастающие снизу гулкие шаги словно бы вернули Алексея Жаркова в действительность. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и стал быстро подниматься на четвертый этаж, пока наконец не остановился перед дверью квартиры № 34.
Но только Алексей поднес большой палец к звонку, как дверь распахнулась — и он сразу очутился в тесных объятьях друзей, был подхвачен ими и увлечен в длинный коридор…
Этот коридор точно бы сам вел Алексея в юность — естественно, без всякого напряжения памяти. Над головой, от стены к стене, протянулся плакат: «Привет комсомольцам-семитысячникам!» У самой лампы колыхалась на легком сквознячке воздушная колбаска с надписью: «Даешь первый трактор „Интернационал“!» На стенах висели карикатуры, и на одной Алексей увидел себя и Анку: оба вежливо улыбались друг другу, а за спиной держали критические стрелы. Затем на спине самого хозяина он заметил налепленный, видать тайком, листок, который призывал «отъявленного сезонника-отходника Трегубова» остаться на стройке зимой, и раскатисто, ото всей души рассмеялся.
