— Конечно, конечно же на советский! — тотчас же поправился Левандовский. — Ведь сооружался не просто тракторный завод, а форпост социализма, надежда всего сельского хозяйства. Недаром же правительство предложило еще увеличить мощность завода. И вот тут-то и случилась загвоздка! Старые инженеры паникуют: мол, это невозможно — выпускать в год пятьдесят тысяч тракторов! Мы же, птенцы желторотые, поддакиваем: «Пересадить американскую технику на русскую почву — блеф! Поточная сборка машин — фантастика!» Мы возмущены прорехами на каждом шагу и уже не верим ни в бога, ни в черта! Сообща пишем письмо в газету. Все у нас получается мрачным, тоскливым: и работа, и быт… А в общем, мы не разобрались в трудностях, погорячились. За это нам, маловерам, нытикам, и прочистили мозги… Так нам и надо!
Как бы заново переживая, Левандовский нервно обтер платком бледный лоб. И хозяин решил быть великодушным:
— Теперь, когда Игорек честно признался в заблуждениях и заявил, что его мозги прочистили, предлагаю всем нам, а ему, охрипшему от исповеди, в особенности, промочить горло!
Тут, однако, возроптал Иночкин, прославленный токарь:
— Надо бы, ребята, того… Анку, что ли, подождать. Ведь обещалась прийти…
— Ничего! — успокоил Трегубов. — Придет — мы ей штрафную нальем.
Все задвигали стульями и стали рассаживаться, нацеливаясь глазами на закуски и бутылки. Упирался лишь один Алексей — и неспроста. Трегубов, проявляя деспотически-ласковую власть хозяина, непременно хотел усадить гостя в кожаное кресло, которое, по его словам, символизировало тогдашний заводской комитет комсомола. Для пущей убедительности он даже перевернул у изголовья дощечку с обратной надписью: «Секретарь тракторозаводского комитета ВЛКСМ А. С. Жарков». Но Алексей был непреклонен. Усевшись в кресло, он невольно заполучал бы право на некий особый почет; а это всегда претило его натуре, стремившейся именно других людей окружать почетом.
— Ладно, ладно, пусть будет по-твоему, — покорился со вздохом Трегубов. — Только учти: первый тост за тобой.
Кресло было отодвинуто в угол, как вещь явно чужеродная, к тому же способная разрушить единство друзей. Алексею придвинули табуретку, и он, плотный, ширококостный, уселся с особенным удовольствием.
— Кха, кха… Комсомольское собрание объявляю открытым! — откашлявшись для важности, проговорил самочинный председатель Трегубов. — Слово предоставляется товарищу Жаркову. Нашему Алеше!
Раздались хлопки: все явно настроились на длинную торжественную речь. Но Алексей, поднявшись, сказал просто и кратко:
— Давайте же, друзья, и в этот десятый, по общему счету, наш тракторозаводский Первомай выпьем за вечную дружбу нестареющих комсомольских сердец!
Выпили, закусили, помолчали. И прекрасно и свято было это мгновение тишины. Как вдруг на балконную дверь с силой надавил ветер, распахнул ее, раздул тяжелые шторы, закружился по комнате, взбивая прически, теребя галстуки, звякая подвесками люстры. Однако все обрадовались, зашевелились, заговорили вразнобой, и никто даже не пошел прикрывать дверь.
— Постой, а не тебе ли, Костик, я влепил в толстозадое местечко хо-о-о-рошую порцию дроби? — силился припомнить прославленный токарь Иночкин и при этом очень проникновенно, с искрой и нежностью во взоре глядел-поглядывал на своего не менее прославленного соседа — кузнеца Фундышева.
— Как, неужели?.. Да не может быть того! — послышалось со всех сторон.
