Встретил ополченцев майор Белов, великан с забинтованной головой. Он тотчас же распорядился о выдаче оружия. Вместе со всеми Ольга получила… противогазную сумку, набитую, явно не по уставу, патронами и гранатами «феньками», затем — каску, всю облупленную, предательски блесткую под солнцем, и, что еще обиднее, допотопную винтовку польского образца, особенно неприятно поразившую своим коротеньким стволом с грубой волдыристой мушкой и брезентовым наплечным ремнем.
После получения оружия ополченцы, пользуясь затишьем, раскинули привал около полковой кухни, отведали, уже на правах законных бойцов, пшенной каши с подсолнечным маслом, получили сухой паек и хотели было, от блаженной сытости, вздремнуть малость, как вдруг явился все тот же майор Белов и отдал приказ — немедленно выйти к Мокрой Мечетке и сосредоточиться в Комсомольском садике, близ самого Дубовского моста.
— Это будут ваши исходные позиции, — пояснил Белов, подергивая забинтованной головой и морщась. — Возможно, к полудню пришлем вам танковые пулеметы, а тогда… Тогда, при взаимодействии с танковым батальоном тракторозаводцев, вы атакуете немцев, засевших на левом склоне Мокрой Мечетки.
Лощинками и овражками в мелком дубнячке ополченцы скрытно выбрались на правый склон просторного оврага, именуемого Мокрой Мечеткой, и стали окапываться в Комсомольском садике, среди жиденьких молодых деревцев со скрученной и изъеденной гусеницами листвой, которая тут же, как только налетал свежий ветерок с Волги, опадала с мертвенно-сухим, осенним шорохом на каски, на плечи…
С левого склона, где засели немцы, часто раздавалась пулеметная стрельба, а когда наступала пауза — через вражеский рупор нагло, громко выкрикивали: «Рус, Вольга, буль, буль! Сдавайся!»
Часы тянулись в бездействии, отупляющем, тягостном. Ольга слышала, как Поздняков, приставив к глазам цейсовский бинокль, раздраженно сказал Сазыкину:
— Чует мое сердце: немцы наспех закрепились, ждут подкрепление, оттого и бахвалятся своей показной мощью. Ударить бы по ним, сбить с позиции, прогнать в степь!..
— Без прикрытия пулеметов атака захлебнется, — возражал Сазыкин, разгрызавший галету.
— Кому ж это неясно? — горячился Поздняков. — Но где они?.. Дело уже к вечеру идет, а Белов, кажись, и не думает слать обещанные пулеметы. Не отправить ли связного в штаб?..
— Успеется. А пока — не лучше ли разведку организовать?
— Не возражаю, комиссар. Кого пошлем?
— Думаю, Кочемарова, а с ним…
Ольга, сидевшая по-ребячьи на корточках и прочищавшая дуло винтовки, тотчас же привскочила, выкрикнула:
— Разрешите мне, товарищ командир, пойти с Кочемаровым?
В это же самое время о ее каску что-то чиркнуло.
— Нет, товарищ Жаркова, из вас разведчика не получится, — безжалостно заявил Поздняков. — Советую вам каску обмазать глиной, чтобы не привлекать внимание немецких снайперов.
— И вообще, — вставил Сазыкин, — с маскировкой у нас неблагополучно. Бойцы курят в открытую, вылезают из окопа… Этак и беду накликать недолго.
Впрочем, расположение отряда уже было засечено. На закате над Комсомольским садиком прошел на бреющем полете «мессершмитт» и сбросил из-под крыла две бомбы. Одна разорвалась посередине Мокрой Мечетки, разбрызгав жалкие лужицы зеленоватой воды; другая угодила прямо в окоп, обрывавшийся в овраг, и наповал сразила Кочемарова и Соколкова, которые снаряжались в разведку…
У Ольги было такое гнетущее ощущение, будто именно по ее вине погибли товарищи. Но вместе с душевной болью пришло и понимание: война — это не одни геройские подвиги; это и часы вынужденного затишья, когда надо проявлять терпеливость и выдержку бойца.
Не только Ольга Жаркова — многие люди, судьба которых переплелась в эту тревожную ночь с ее судьбой, казнились собственными ошибками, ибо каждому защитнику Сталинграда казалось, что от безошибочности его личных поступков зависит успех всей обороны города.
