Ополченцы залегли и начали переползать по-пластунски. Теперь, лежа, Ольга слышала, как пули с коротким хрустом вспарывали затверделую землю, и видела взвитые из-под стерни крученые столбики пыли. И ощущение полной незащищенности, которое было неведомо во время безоглядчивого, но согласного со всеми бега, охватило Ольгу, а оттого, что рядом уже не было Сурина, ей стало еще и одиноко. Укрывшись за подвернувшимся на пути земляным бугорком, она оглянулась назад с надеждой увидеть Артемия Ивановича где-нибудь рядом. Но люди, которые лежали позади, не шевелились, да и не могли уже шевельнуться, навеки породненные с черствой, неласковой сталинградской землей. Тот же, кто был жив, продолжал ползти вперед, к хутору. И Ольга почувствовала такую неистребимую власть живых над всем своим грешным существом, ищущим надежное укрытие за бугорком, и, главное, такой молчаливый укор мертвых за это подленькое самосохранение в затишке, что уже в самой незащищенности ей стало видеться спасение. Она с силой вонзила заголенный локоть в суглинистый бугорок и рывком подтянула тело. В то же время разрывная пуля, подобно клюву дятла, долбанула в ружейный приклад и вдрызг расщепила его. Однако эта неудача еще пуще разожгла природную горячность Ольги. «Ничего, в хуторе раздобуду немецкий автомат!» — решила она с тем задиристым непреклонством, на какое способна разве уязвленная молодость, и уже без всякого сожаления отбросила непригодное ружье, а из противогазной сумки выхватила гранату «феньку»…
Наверно, метров двадцать, не больше, проползла Ольга, когда внезапно из свиста, воя и жужжанья выхлестнулось сначала отдаленное и перебоистое, а затем сразу усилившееся, ставшее сплошным и накатистым русское «ура». По-видимому, это со стороны Латошинского сада перешел в решительную атаку истребительный батальон тракторозаводцев. И сразу же на правом фланге краснооктябрьцев, где командовал Поздняков, ответно вспыхнул победный клич.
— Ура-а! — подхватила Ольга, отталкиваясь от земли одной рукой, в то время как другая, с гранатой, закинулась над плечом в готовности к броску и устремилась вперед.
Хуторок стремительно надвигался. Уже можно было различить на фоне выбеленных стен фигуры метавшихся немцев. И хотелось поскорей достигнуть ближнего плетня и с ходу перемахнуть через него! Но сквозь плетень остро сверкнул огонь. В ту же секунду что-то прожгло мякоть левого плеча. Ольга поморщилась досадливо: укол, сущий укол печной искры! Однако теперь она знала, что так-то просто не добежит до плетня, и, предельно, до пружинного сгиба отведя руку за спину, метнула гранату неловко, чисто по-девчоночьи…
Первый, кого Ольга увидела, ворвавшись в хутор, был запрокинувшийся на спину рыжебородый немец с голубыми глазами, пусто глядящими в небо, тогда как и лоб его, и щеки, да и грудь в рыжих завитках, пролезших из распахнутого зеленоватого мундира, как войлок из разодранного матраса, были в мелких и частых кровенящихся дырочках. Однако мертвый этот немец по-живому упрямо стискивал у груди автомат. И Ольге, сморщившейся от брезгливого ужаса, пришлось сначала разжать закостеневшие пальцы, а уж потом выдернуть и сам автомат, еще теплый, маслянисто-липкий, словно он не успел перенять мертвенный холодок своего прежнего хозяина.
Между тем уже со всех сторон, вслед за рокочущим и схлестывающимся в воздухе громовым «ура», врывались в хутор ополченцы с винтовками наперевес, в ерзавших или плотно нахлобученных на кепки армейских касках. Тогда же весело выглянуло из-за далекой уже дубовой рощицы взошедшее солнце. Первый луч его высветлил среди колыханья множества касок пшенично-белую голову комиссара Сазыкина, отбросил в пыль дороги сквозную тень от трофейного миномета, блеснул играючи, как в зеркальце, в железной истертой подковке на сапоге немца, который, верно, прошел шустрым маршем по многим странам Европы, а здесь вот, в безвестном русском селении, обрел бесславную смерть…
Почти сразу же после освобождения хутора рабочими истребительными отрядами прибыл с танкодрома Тракторного завода сводный отряд двух учебных батальонов в составе 14 новеньких обкатанных «тридцатьчетверок». Тотчас же захлопали крышки, и из башенных люков стали по грудь высовываться водители и стрелки, чтобы глотнуть свежего воздуха.
Выглядели танкисты, на взгляд Ольги, довольно-таки несуразно в своих нахлобученных ушастых шлемах и тут же по-заводскому лоснящихся спецовках и пиджаках. А когда какой-нибудь водитель стягивал с головы черный шлем и помахивал им, приветствуя увиденного дружка по цеху, то это и вовсе придавало танкистам обличье самых заправских рабочих — тех, кто недавно своими же руками собирал прославленные «тридцатьчетверки».
