Разведка еще прежде донесла, что передовые посты немецких войск на левом берегу Мокрой Мечетки оттянулись в глубину обороны, — вероятно, к тому же хутору Мелиоративному, словно они предугадывали возможность быть атакованными. Поэтому батальон краснооктябрьцев спустился в мглистый овраг и прямиком, по белеющей песчаной зыби пересохшего речного русла, выбрался к узкой горловине Орловской балки. Затем, после тщательной разведки, углубившись в эту узкую, с лесистыми склонами, балку примерно на триста метров, отряд поднялся через расщелину в мелком дубнячке на северный склон, миновал дубовую рощу и залег на ее опушке, откуда уже просматривались в посеревшем предрассветном воздухе черные строения хутора и черные же над ним тополя, похожие на каких-то нахохленных великанов.
Ольгу страшил этот притаившийся, будто вымерший, хутор. Страх явно порождался томительным ожиданием. И хотелось, чтобы скорее взлетела над хутором зеленая ракета, и первое же движение вспугнуло бы и утреннюю тишину, и тот подленький страх, который, кажется, все плотнее вдавливал распластанное тело в землю.
— Ты, дочка, того… поближе держись, когда в атаку пойдем, — шепнул залегший рядом Сурин. — Вместе-то сподручнее будет бежать, веселее!
Ольгу рассердила эта непрошеная забота бывшего бригадира. Если еще там, на мартеновской площадке, она могла мириться с его опекой, то сейчас и он, и она имели одно и то же звание бойца истребительного отряда и, значит, были равны во всем, решительно во всем.
— Вы, Артемий Иваныч, уж лучше бы Андрейку Баташкина проинструктировали, а то его что-то не видно и не слышно, — произнесла она не без ехидства.
— Андрейка — тот в отделении Кузина, он с правого фланга будет действовать, — разъяснил невозмутимый Сурин. — А жаль! Нам бы и здесь надо рядышком держаться.
— Уж не суеверны ли вы, Артемий Иваныч? — усмехнулась Ольга, и эта усмешка, пожалуй, неведомо для нее самой, выразила душевное облегчение.
Сурин, однако, не отозвался. За хутором, сначала ярко зеленея, затем быстро выцветая в посветлевшем небе, взлетела и вдруг повисла в воздухе дрожащей колкой звездочкой мучительно желанная и в то же время недобрая в своем неумолимом призыве ракета. И тотчас же, как бы переняв от нее порывистую взлетность, вскинулся над лежащими бойцами своей ясной, пшенично-белой головой Сазыкин и хрипло и страшно от азартного возбуждения прокричал:
— Вперед, товарищи! Бей их, гадов!
В едином броске, разряжая томительную напряженность, рванулись вперед ополченцы. Но в первую минуту все бежали кучно, задевали друг друга плечом или прикладом; лишь потом, как только вырвались из длинной сумрачной тени дубовой рощи на полевой простор, растянулись цепью, грозно и диковато чернея посреди желтой стерни маслянистыми спецовками и пиджаками.
— Ура-а! — грянул и во всю ширь поля раскатился молодецкий клич воспламененной русской души. И тогда же с левого и правого флангов, не заглушая, а лишь усиливая звонкую ярость голосов, гулко, остро застрекотали танковые пулеметы, и Ольгу, как, должно быть, и всех, охватило злое, веселящее чувство уверенности, что они с этим победным «ура», под этот ободряющий их самих и безжалостный для врага дружный пулеметный стрекот не только должны, но и обязаны с ходу ворваться в совсем уже близкий, закрасневший черепичными крышами хуторок Мелиоративный, где конечно же не так много немцев, раз уж он сам такой крохотный!
Вдруг она услышала тонкий свист и жужжанье улетающей пули и невольно оглянулась на звук с любопытством необстрелянного человека. Но тотчас же весь воздух наполнился свистом, жужжаньем и, казалось, жалобно застонал. Сурин, бежавший рядом, внезапно споткнулся и упал с раскинутыми, словно кого-то обнимающими руками. Ольга остановилась, чтобы приподнять его, но он, выпучив глаза с закровеневшими белками, крикнул незнакомым клокочущим голосом: «Беги! Я догоню!» — и она снова кинулась вперед.
Теперь она все чаще поглядывала себе под ноги — то ли из опасения самой споткнуться и упасть, то ли потому, что при взгляде вперед тошно обмирало сердце. Ведь там, впереди, беспрестанно перебегали с места на место колючие огоньки, а когда вдруг сгущались в длинные и ослепительные вспышки, тонкий свист сразу превращался в пронзительный вой, обдающий свинцовым холодком душу.
— Ложись! — приказал Сазыкин. — Ползком, ползком!..
