Удивительно быстро исчезли те из молодых рабочих, которые имели в деревне свое хозяйство, точно канули в вечность. До некоторой степени создалась паника. Даже испытанный рабочий, приехавший из Казани специально для подпольной работы, заявил мне, что он почувствовал себя неспособным к дальнейшей работе, которая много усложнилась против той, что была в Казани. Жизнь ставит массу вопросов, на которые он не находит ответа, а нельзя же все время смотреть чужими глазами на эти сложные обстоятельства, поэтому ему необходимо обособиться (читай: выпасть) и заняться самообразованием. Он даже попросился ко мне на квартиру, так как у меня хорошая библиотека и будет с кем побеседовать о непонятных вопросах.
По поводу всей этой паники мы обменялись мнениями с Романовым и пришли к решению, что размер кружков нужно сделать меньше, увеличивая их количество.
Наши кружки, подобно казанским, заключали в себе по 15, 20 и 30 человек. Около одного Заломова сгруппировалось на заводе не меньше 60 человек. Проведенная в этом направлении кампания сделала кружки подвижнее и работоспособнее. В это время мы стали подумывать об образовании рабочего комитета, но Романов посмеялся над моим предложением.
— Хорошо задумано, но вот беда — опоздали. Теперь уж не найдешь охотников в этот комитет. Верно, придется «володеть божией милостью» (то есть остаться нам вдвоем).
Большое влияние на подъем работы в кружках оказало совсем непредвиденное обстоятельство. Это было колоссальное впечатление от Нижегородской ярмарки, которая возобновлялась в их памяти каждый год с большей и большей силой. Нижегородская ярмарка в те годы достигла наибольшего расцвета, кроме того, в то время в Нижнем начали готовиться к всероссийской выставке. Ярмарка кишела, стонала и гудела сотнями тысяч людей...
И тот колоссальный, яркий контраст, получающийся при скоплении, с одной стороны, нищеты и проституции, а с другой стороны, огромных богатств, свезенных со всей России и из-за границы, большого наплыва жирных, упитанных, жадных до удовольствий купцов и всяких дельцов, устраивавших каждый день безумные оргии под гудение оркестров, дребезжание стекол в ресторанах, разбрасывание направо и налево цветов, поражая скромных рабочих, по праздникам наблюдавших ярмарку, в особенности сознательных рабочих, чье мировоззрение обогащалось в кружках чтением «Коммунистического манифеста», обязательным в каждом кружке. Каждый рабочий и бедняк- рабочий при виде этих оргий отлично сознавал, что тут мотаются денежки, созданные их кровью, и что дальше так продолжаться не может. Слишком дорого стоит этот паразитствующий класс! Особенно ярко это сознание выражалось у рабочих наших кружков. В конце второго года существования их рабочие, очевидно по привычке, собирались во время ярмарки всюду, где было возможно. Около руководителей шли горячие споры, отчаянная жестикуляция, то и дело в воздухе мелькали крепко сжатые кулаки.
Во всех мастерских цехов, особенно утром, среди оживленных групп также можно было уловить новые слова: «эксплоатация», «рабочий класс», «капиталисты», а иногда и слово «конспирация».
Такие же группировки после обеда, вечером перед окончанием работы.
Иногда в отсутствии администрации атмосфера агитации среди рабочих настолько насыщалась, что, казалось, достаточно встать на верстак, протянуть энергичным жестом руку вперед и громко сказать «товарищи», как это слово, брошенное в толпу рабочих, взорвет насыщенную атмосферу и увлечет рабочих на какое угодно выступление. Но стоило только какой-либо незнакомой фигуре появиться в отдалении, как моментально толпа рассыпалась.
Под тем или иным предлогом часто появлялись на заводе, около завода и в рабочих кварталах подозрительные фигуры.
Рабочим это сразу бросалось в глаза, и они становились осторожны.
Чтобы основательнее оживить настроение рабочих и на других заводах, многие рабочие с завода Курбатова стали переходить то на завод Доброва-Набгольца, то в Сормово и др. По поводу своего перехода рабочие говорили в кружках:
— Нужно на всех заводах создать такие же трудовые республики, как у нас на заводе, — причем дружно и радостно смеялись.
— Нашего завода теперь не узнать тем, кто здесь работал два года тому назад. Весело стало у нас.
А некоторые говорили, что слесарная мастерская стала похожа на университет.
Действительно, не было такого инструментального ящика у слесаря, в котором бы не валялась брошюрка или толстая книга.
Слежка охранников стала доходить до наглости, и в кварталах, где жила интеллигенция, нельзя было показаться. Моментально зацеплялись два-три, четыре шпика и уже не выпускали из виду. Нужна была ловкость и сметка, чтобы ускользнуть от них.
Среди кружков часто были слышны такие фразы:
— А я через забор перепрыгнул...
— Я, как снежный ком, катился под откос.
Шпики в порыве погони выбегали за рабочими за город, на Волгу, и только забравшись слишком далеко, начинали трусить и отставали.
