Однажды в камеру явился товарищ прокурора и заявил мне, что следствие мое по казанскому делу окончено и до окончания дела я могу выйти на поруки.
Тут же я написал об этом заявление и передал прокурору. Но на другой день неожиданно явился снова товарищ прокурора и заявил мне, что меня не выпустят, так как у меня оказалось другое дело за нижегородским жандармским управлением, по которому снова будут меня допрашивать.
Снова прежняя процедура.
Осень, зима, весна, допросы, ряд фотографических карточек, по которым воскресали в памяти дорогие, уже далекие лица. Теперь представлялись мне Романов, Тихонов, Осипов и ряд других хорошо знакомых товарищей.
Кончилось и это. Меня снова оставили в покое на несколько месяцев. Подходил к концу второй год. В тюрьме из политических остался только я один. Наконец в одно прекрасное утро меня вызвали в тюремную контору к начальнику. Там огласили мне постановление департамента полиции — выслать в Архангельскую губернию на четыре года.
По дороге в Архангельск я узнал, что по нашему делу там много товарищей, что в Казани было арестовано около 40 человек, в Нижнем — до 60, а всего по Волге, от Твери до Астрахани, — около 300 человек нарождающихся социал-демократов. Я был вполне удовлетворен результатами нашей работы и твердо надеялся, что на Волге будет движение, достойное великой реки.
В Архангельск, место ссылки, я ехал по этапу глухой зимой, в январе 1898 года.
Душная ночь в вагоне. Уголовные арестанты спят и на лавках, и на полу среди окурков, плевков и грязной рухляди, которую они везут с собой. Остается один простор, недоступный царским солдатам, это — простор мыслей, бегущих одна за другой...
Наконец приближаемся к Архангельску. В вагоне оживление. Вот и остановка Архангельск-пристань. Раздается команда: «Выходи, стройся».
Стояло морозное солнечное утро. На возвышенном берегу Северной Двины виднелась узкая полоса городских зданий под тяжелым покровом снега. Спокойные, ясные лица встречных, как и северная природа, сразу вливали в душу бодрость, безотчетные надежды, и, подпрыгивая от мороза на ходу, хватаясь за лицо от его ожогов, я думал весело, что и в этом краю можно жить. Мне было всего 22 года! Идем... Выбегают любопытные и сочувственно смотрят вслед. Вот и группа интеллигентных лиц — это колония политических ссыльных встречает этап. Девушка с розовым лицом и блестящими глазами взволнованно кидает вопрос:
— Нет ли среди вас, товарищи, политических?
— Есть, — кричу я. — Из Нижнего Новгорода рабочий Петров.
— Бодритесь, товарищ, завтра вас в воротах тюрьмы встретит Романов.
— Какие вам тут товарищи, пошли прочь! — взмахивая винтовкой в воздухе, кричит конвойный солдат.
Сердце мое наполняется неожиданной радостью. Я встречу дорогого человека, я буду не один. Да и самая группа политических говорила за себя, что среди этих людей я буду своим человеком.
Нас запирают на ночь в губернской тюрьме. Ночью не спится, покой потерян. Невольно идешь к окну и смотришь в него на тихий провинциальный город...
На другой день меня вызвали в контору и заявили, что выпускают под гласный надзор полиции в г. Архангельске. За воротами тюрьмы меня встретил
Выделялась фигура
Скляренко кончал срок ссылки и имел твердый план дальнейшей работы. Теперь же он писал большую статью о дальнем Севере в один из «толстых» петербургских журналов. Хорошо зная Север, он охарактеризовал мне г. Архангельск.
Для большего ознакомления с промышленностью г. Архангельска Скляренко порекомендовал црочесть его статью. В заключение он предложил мне, как человеку с некоторым опытом, повести работу по организации социал-демократических кружков среди архангельских рабочих.
— Вы — рабочий, и вам легче подойти к рабочим.
— Вот все так, — вдруг заговорили несколько рабочих, сидящих за столом. — А что же делала интеллигенция, которой здесь до 300 человек в колонии? Почему она не занималась с рабочими? Почему это нужно нам в опасных случаях начинать работу, а не вам, интеллигентам?
Товарища Скляренко окружили Копчинский, Новак и, жестикулируя мускулистыми руками под самым его носом, чуть не сбили у него пенсне.
— Потому, — отвечал Скляренко, — что благодаря интеллигенции на сцену появились вы, а дальше уже ваше дело, ибо интеллигенция сыграла свою роль.
— Конечно, дальше наше дело, — спокойно сказал я. Страсти разгорались еще больше.
