— Вероника Васильевна, здравствуйте! — оборачиваюсь на крик. Это кричит мне, высунувшись из окна какой-то иномарки, Марк. А за рулем сидит отец. Вот вам и бедные медики из Питера.
Машина останавливается, Марк чуть не выскакивает из окна машины, но все-таки использует дверь для выхода. Подбегает ко мне, но встает на почтительном расстоянии от Жужика.
— У вас пес!
Жужик лоялен к мальчику. Марк осторожно подходит, протягивает ладошку. Жужик обнюхивает ее и виляет хвостом, а следом — обязательно на меня нужно кинуть взгляд. Посмотри, какой я доброжелательный…
— Да, его зовут Жужик.
— Жужик, — смеется Марк, — а сколько ему лет?
— Два года.
— Папа, смотри! У Вероники Васильевны — собака! — Марк кричит отцу, который выходит из машины и подходит к нам.
Вспоминаю с ужасом, что от меня может пахнуть тем, что мормоны точно не переносят. Близкий разговор это выявит, и даже если буду держать хорошую дистанцию, все равно мое небольшое опьянение где-нибудь проскочит. В словах, сказанных несколько развязно. Или в выражениях, подобранных не по случаю. Показать себя с такой стороны я не готова: стыдно перед мальчиком, неудобно перед его отцом. А Роберт подходит все ближе.
Оттягиваю собаку от Марка и говорю громко:
— До свиданья, Роберт Евгеньевич. Извините, тороплюсь, не могу говорить, — он кивает мне, подходит еще ближе:
— Конечно, Вероника Васильевна.
— Пока, Марк! — я чуть ли не бегу в подъезд.
Прихожу в себя только дома. Ну случится же такое. Везет на встречи сегодня — лучше не скажешь.
А вообще, что здесь машина мормона делала? Дом расположен далековато от дороги, даже как объезд эти дорожки использовать проблематично, и сюда заруливают лишь жильцы, только чтобы поставить машины… Очень интересно.
Грубым дается радость,
Нежным дается печаль.
Мне никого не надо,
Мне никого не жаль…
Стас где стоял, там, собственно, и сел. Такое он слышал от Командира впервые.
Тот читал иногда. Даже в горы таскал какую-нибудь книжку. Часто даже не открывал ни разу, но все равно в рюкзаке Санчо, между спальником и сухпайком, всегда торчала эта ерунда. «Чтобы была», — пояснял Командир, не вдаваясь в подробности. Но ничего из книг он парням никогда не зачитывал. И Боже упаси, если Командир что-то прочитал наизусть…
Это был последний день перед отъездом Стаса из части. Контракт закончился, и он свободен, как ветер.
Командир, Пуля и Стас зажигали в Красном уголке. Отмечали, так сказать, отбытие Стаса. Пуля искренне радовался халявной выпивке, шумно обсуждал с Командиром будущее Стаса, а у самого обсуждаемого на душе кошки скребли. Его хваленая интуиция, которая вытолкнула когда-то Стаса из машины за миг до того, как в нее попал снаряд, и сделала еще множество полезных вещей, сегодня опять была неспокойна. А когда уж Стас и стихи до кучи услышал…
— Я остаюсь, — просто сказал Стас.
Пуля рот разинул.
— Стасон, ты че? Рехнулся? Ты ж вроде все…
А Командир усмехнулся одними уголками губ.
— Ты, наверное, Счастливчик, хочешь, чтобы меня твоя мать прибила. И так уже названивает и просит, чтобы я на тебя повоздействовал… — Стас опустил голову. За своих родителей ему было, по меньшей мере, неудобно. Мать спокойно восприняла службу сына по призыву и первый контракт, но последующие уже не были для Стаса такими безоблачными. А в последний контракт мать телефон Командира оборвала. Сколько Стас просил ее, чтобы не звонила, ругался с ней, обижался, использовал лесть и даже подкуп — бесполезно.
— Да не слушай ее, Санчо. Вбила себе в голову…Я остаюсь.
— Твою мать… Ты как баба, Счастливчик, ломаешься. Уеду — не уеду…
— Я не ломался нигде. Остаюсь. Все.
Пуля вовсю головой вертел: смотрел то на Стаса, то на Командира.
— Домой езжай, — перебил Стаса Командир, — домой. Правильно мать о тебе печется. Денег много в армии не заработаешь, а вот жизни можешь лишиться на счет раз. Даже с твоим хваленым везением. А на гражданке и бизнесом займешься, и всем, чем угодно. Езжай, Стас. Это не твоя война, — добавил он тише, и сердце Стаса сжалось от незаслуженной обиды. Он даже вскинулся было что-то ответить, но Командир поднял руку, призывая к молчанию…
Пуля остался с Командиром. Санчо не гнал его на гражданку — мать Пули ни разу не разговаривала с ним о наболевшем.
Именно Пуля позвонит Стасу однажды вечером и скажет тихим хриплым голосом, что Командира не стало. И добавит в конце: «Стас, почему ты не остался?»
Стихи стали проклятием Стаса. По приезду он нашел автора этих строк. Сергей Есенин. Стас в школе его стишки учил. Почитал биографию — и чуть не засобирался обратно к Командиру. Но понял, что ничего сделать не может. Совсем ничего. Звонил, звал в гости, уговаривал взять отпуск, да все без толку. А потом и звонить стало некому.
Откровения Вероники вместе с гиблыми словами Есенина Стаса повергли в шок. Неизвестно, что шокировало больше: ее кошмарная история или то, как легко она совместила строчки стиха со словом «счастливчик».
Стас в свое время этот чертов стишок наизусть выучил. Не специально, все сидел над ним и думал, что хотел тогда сказать Командир. И от таких раздумий становилось очень невесело.
